Наследник (СИ), стр. 44

— Ну что, Лёха, — сказал я своему отражению, застёгивая последнюю пуговицу. — Выглядишь неплохо. Для человека с тридцатью двумя копейками в кармане — так и вовсе прекрасно.

— Бади, — позвал я тихо, в последний раз. — Сегодня. Ты помнишь?

Тишина. Но шрамы на левой ладони — если мне не показалось — едва ощутимо, совсем чуть-чуть потеплели.

Дворянское собрание располагалось в солидном двухэтажном особняке с колоннами и гербом над входом — достаточно монументальном, чтобы с первого взгляда давать понять: здесь решаются вопросы серьёзные, и людям случайным тут делать нечего. Я добрался до него пешком, сэкономив на извозчике, и к тому моменту, когда поднимался по широким ступеням, щёки у меня горели от мороза, а пальцы ног в сапогах, кажется, уже перестали ощущаться — зима всё увереннее вступала в свои права.

Внутри меня встретил ливрейный лакей, принял шинель, при этом слегка поведя носом (ну да, не Хин Докушем благоухаю) и проводил на второй этаж, в большой зал с высокими окнами, задрапированными тяжёлыми бархатными портьерами. Здесь было тепло, пахло воском и дорогими духами, а вдоль стен на стульях с высокими спинками сидели люди — человек двадцать, не меньше. В основном мужчины в мундирах и сюртуках, хотя попадались и дамы в строгих платьях, поверх которых были накинуты меховые накидки или как там эти штуки называются.

И едва я переступил порог, как ощутил это. Будто вошёл не в зал, а в горячую ванну, наполненную чем-то густым, вязким и колючим. Шрамы на руке не просто зачесались — они буквально загудели, как натянутые провода под напряжением. Магия. Её здесь было столько, что, казалось, сам воздух дрожал, переливаясь невидимыми волнами. Каждый из сидящих вдоль стен — я это чувствовал кожей — был одарённым, и, судя по ощущениям, далеко не слабым. На приеме у Соболева такого не наблюдалось и это было странным. Как будто здесь все они щеголяли друг перед другом своими возможностями.

— Граф Алексей Николаевич Зотов, — громко объявил лакей, и все головы разом повернулись ко мне.

Я выпрямился, расправил плечи и прошёл вперёд, стараясь держаться так, будто каждый день хожу на подобные мероприятия. Внутри, честно говоря, всё сжалось в тугой комок, но лицо, кажется, удалось сохранить. Армейская выучка, так ее перетак. Сколько раз я вот так же стоял перед начальством, чувствуя, что сейчас меня будут иметь во все щели, и при этом смотрел на них с выражением бравого придурковатого служаки. Пригодилось. Прав был Петр Первый, ой как прав.

В центре зала, на возвышении, стоял длинный стол, покрытый зелёным сукном, за которым сидели пятеро. Посередине — грузный седой мужчина с орденской лентой через плечо, по всей видимости, предводитель местного дворянства. Рядом с ним — сухопарый господин в форменном мундире с молоточками на петлицах, наверняка тот самый представитель горного ведомства. Чуть с краю примостился Лагутин, бледный и, кажется, ещё более уставший, чем в нашу последнюю встречу. Перед ним лежала кипа бумаг. Двоих оставшихся я не знал.

А в стороне, у правого окна, в окружении небольшой группы аристократов, стояла она — княжна Дарья Сергеевна Шуйская. Всё в том же глухом чёрном платье с высоким воротником, бледная, с тёмными кругами под глазами, которые сегодня, кажется, стали ещё заметнее, и с таким выражением на лице, будто она пришла не на испытание, а на собственную коронацию. Она скользнула по мне надменным взглядом, задержалась на секунду — и на её губах мелькнула едва заметная презрительная усмешка.

А рядом с ней, подавая ей руку и склонившись к самому уху, будто нашёптывая что-то ободряющее, стоял тот самый холёный молодчик из дома Соболевых. Тот, что едва не сбил с ног Наталью и которого, как я теперь понимал, в этом городе предпочитали обходить стороной. Он тоже меня заметил. И если во взгляде Шуйской было презрение, то в его — откровенная, плохо скрываемая неприязнь. Ну надо же. Вот так встреча. Мир, оказывается, тесен, особенно когда ты находишься в провинциальном городишке.

Я отвёл взгляд, но про себя отметил: Осокины. Тот самый род, о котором Соболев говорил с плохо скрываемой брезгливостью. Тот, с кем Пьер умолял меня не связываться. И вот теперь отпрыск этого семейства стоит рядом с моей соперницей, словно её личный телохранитель. Совпадение? Не думаю. Пазл в голове пока не складывался, но несколько кусочков определённо легли на стол где-то рядом.

Предводитель дворянства потряс небольшим серебряным колокольчиком, и в зале воцарилась тишина.

— Господа, — начал он густым басом, — мы собрались здесь сегодня для того, чтобы разрешить спор о наследственных правах на имущество, титул и земли покойного графа Николая Алексеевича Зотова. На наследство претендуют двое: граф Алексей Николаевич Зотов и княжна Дарья Сергеевна Шуйская, урождённая Зотова. Оба претендента прошли проверку по дворянской книге и подтвердили принадлежность к роду. В подобных случаях, согласно уложению, утверждённому ещё при государе Петре Алексеевиче и подтверждённому позднейшими указами, спор разрешается Испытанием сродства. Егор Петрович, прошу вас.

Лагутин поднялся, откашлялся и, сверяясь с бумагой, монотонно зачитал условия. Каждому из претендентов надлежит взяться за рукоять чаши-артефакта. Именно она определит, чья кровь сильнее. Испытание прерывать нельзя. Отпустить рукоять до окончания нельзя — чаша не позволит. Тот, чья личная сила одержит верх, получает всё. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Последние слова он произнёс с особым нажимом, глядя почему-то на меня.

— Внесите, — распорядился предводитель.

Двери в боковой стене распахнулись, и двое служителей в одинаковых тёмных ливреях внесли на массивных носилках нечто, накрытое чёрным бархатом. Они осторожно опустили ношу на специальный постамент в центре зала, прямо перед столом, и сдёрнули покрывало.

По залу пронёсся лёгкий шопоток.

Чаша была большой — пожалуй, с хороший таз — и вырезана из цельного куска тёмно-красного, почти бордового камня, по поверхности которого змеились тонкие прожилки, похожие на кровеносные сосуды. С двух противоположных сторон из неё выступали две рукояти, выточенные из того же материала, изогнутые, будто ручки старинной вазы, и отполированные до блеска — видимо, сотнями, если не тысячами прикосновений. А может и мастера, изготовившие её, постарались. Внутри чаши, почти до краёв, плескалась вода. Абсолютно чистая, прозрачная, как слеза, сквозь которую было видно дно, испещрённое какими-то письменами, которые я, сколько ни вглядывался, прочитать не мог.

И от этой чаши фонило. Если весь зал до этого казался мне горячей ванной, то эта штука была раскаленным угольком, опущенным в самую её середину. Шрамы на руке загудели с удвоенной силой, а где-то в глубине меня… Мне показалось, или Бади всё-таки шевельнулся? Будто сонный кот, услышавший, как открывают банку с кормом.

— Господа, займите свои места, — произнёс предводитель.

Шуйская двинулась первой — медленно, величественно, с прямой спиной, словно шла к алтарю. Осокин проводил её до самого постамента и только там отпустил её руку, бросив на меня через её плечо ещё один ледяной взгляд. Я подошёл с другой стороны и остановился напротив. Теперь нас разделял только этот каменный таз с водой. Вблизи она выглядела ещё бледнее, а под глазами залегли такие тени, будто она не спала неделю. Неужели тоже волнуется?

— Вы ещё можете отказаться, граф, — тихо, так, чтобы слышал только я, произнесла она. Голос у неё был ровный и холодный. — Уйти с достоинством. Пока не опозорились.

— Спасибо за заботу, родственница, — так же тихо ответил я. — Но я, знаете ли, позориться умею с размахом. Не люблю упускать такие возможности.

Её губы чуть дрогнули — то ли от раздражения, то ли от удивления.

— Начинайте, — скомандовал предводитель.

Я стянул с левой руки перчатку. По залу прокатился лёгкий говор — видимо, кто-то заметил мои шрамы, — но мне было уже всё равно. Шуйская сняла свою чёрную кружевную перчатку с правой руки, обнажив тонкую, почти прозрачную ладонь с длинными пальцами.