Мой лифт - Моя крепость 2 (СИ), стр. 29
Алёна осталась, продолжая о чем-то спорить с надзирателем, отвечавшим ей односложно. Что именно они обсуждали, мне было откровенно плевать.
Меня вывели в коридор. В голове шумело, тело всё ещё подрагивало после активации печати, а место под ухом горело так, словно кто-то оставил под кожей маленький раскалённый уголек.
Коридор качнулся. Рабочие удержали меня, не позволив рухнуть, и дальше пришлось смотреть только под ноги, прокручивая в голове произошедшее.
Как бы досадно ни было признавать, но происходящее тут, с точки зрения Алёны, было справедливо. С печатью на шее неудачников, жезлом-активатором и человеком с дубинкой на случай, если кто-то понимал не с первого раза.
Очень современно.
Очень гуманно.
И всё равно — говно.
На этой глубокой философской мысли сознание окончательно решило, что с него на сегодня хватит.
Стало темно, и я вырубился.
Алёна поднималась по лестнице так быстро, что уже на втором пролёте у неё начало сбиваться дыхание. Но остановиться она не могла. Стоит сделать хоть одну паузу, и в голове снова вспыхнут кадры того, как Андрей падает на колени, как его пальцы скребут грязный бетон и как из стиснутого горла вместо крика вырывается хрип.
Навстречу ей попались двое рабочих. Увидев её лицо, оба тут же замолчали и прижались к стене. Алёна пронеслась мимо, но чужой испуг только сильнее её разозлил. Сейчас на неё смотрели почти так же, как на отцовских бойцов.
На следующей площадке она замедлилась. Ей до сих пор чудилось чужое тепло. Несколько минут назад Андрей неловко обнял её, и всё произошедшее за эти дни на миг показалось просто-напросто дурным сном.
Он был жив.
Алёна узнала его сразу, хотя Андрей стал куда подтянутей, основательней в движениях, а в глазах появилось что-то опасное и потаённое. Но это был всё ещё он. Она увидела человека, которого считала погибшим, и бросилась к нему раньше, чем успела даже подумать.
А потом кадр сменился, и Андрей уже смотрел на неё так, словно перед ним стояла не она, а ненавистная часть злого механизма, который схватил его, поставил печать и отправил работать на чужое благо.
«Рабство». «Твой отец». «Ваша справедливость — говно».
Все эти злые слова раз за разом эхом отдавались у неё в голове.
Она даже не могла описать, как в тот момент ей хотелось перечислить всё то, чего он не видел и не понимал. Заставить хотя бы раз дослушать её до конца.
Впрочем, слушать Андрей никогда не умел. На вечеринке он тоже решил всё за неё и ушёл. Артур тогда уверял, что Андрей окончательно зарос в квартире и ему просто нужен толчок — возможность увидеть, что Алёна всё ещё думает о нём.
Она согласилась помочь выманить его из дома и подыграть. Но не соглашалась ни на поцелуй, ни на устроенное Артуром представление, ни на присутствие зрителей, заранее собранных посмотреть на чужое унижение.
Когда Алёна поняла, что именно произошло, было уже поздно. Она оттолкнула Артура и побежала следом, но Андрей не остановился. Ей следовало догнать его и всё объяснить. Вместо этого она принялась устраивать громкие разборки, решив, что поговорит с Андреем, когда он успокоится.
Не успокоился. В тот злополучный вечер пришло Слияние.
Воспоминания об Артуре всколыхнули в её мыслях то темное и неприятное, что она обычно держала под контролем.
— Жил как мудак и умер как мудак, — всё-таки выпалила она.
Самой смерти Артура она, конечно, не видела. Но после изгнания он не вернулся. В этом новом мире этого почти наверняка было достаточно, чтобы поставить точку.
Тогда они прятались в домашнем кинотеатре, в единственной комнате в апартаментах Артура, в которой не было окон. За дверью раздавался скрежет. По коридорам что-то двигалось, царапало стены и тяжело ударялось о мебель.
Люди почти не спали. Воды оставалось мало, а каждый выход за припасами мог стать последним. Артур тогда первым пришел в себя. Сначала распределял еду и назначал дежурных, потом начал решать, кто сколько может спать, и всячески упивался своим превосходством.
Поначалу все терпели. Даже такой порядок казался лучше отчаянья и паники. Но однажды Артур загородил Алёне проход, положил ладонь ей на бедро и с мерзкой улыбкой стал объяснять, что теперь она должна окончательно понять, кто именно способен её защитить и чего такая защита стоит.
В тот вечер Алёна впервые осознанно использовала свой навык. «Печать правосудия». Тогда она здорово помогла, заглушив у согласившихся её принять страх и дав небольшие бонусы. Да, они не превратились в солдат, но начали действовать более уверенно. Грамотно подобрав время, они все накинулись на Артура и его подпевал, разоружив их.
Общим решением, что они тогда приняли, было изгнание.
Если бы не печати, всё могло закончиться иначе. Алёна сама видела, как они помогли слабым людям остановить того, кто уже назначил себя хозяином мира. Печать не была ошейником сама по себе. Она могла и защищать.
Так почему сегодня Андрей лежал на полу и корчился от боли?
Алёна остановилась посреди пролёта. Перед глазами снова возник красный рисунок у него на шее и побелевшие пальцы, царапавшие грязный бетон. «Печать Карающая». Так назывался дисциплинарный вариант её классовой «Печати правосудия». Она должна была держать в узде убийц, мародёров, предателей и тех, кто сознательно ставил под угрозу остальных.
Андрей злился, грубил и отказывался возвращаться к работе. Но он никому не угрожал. Даже сопротивление начал оказывать только после того, как его заставили корчиться от боли. Личный охранник отца, которого, как она помнила, звали Юра, активировал печать не ради чьей-либо безопасности. Он сделал это потому, что Андрей не подчинился сразу и не проявил должного уважения к ней, дочери его начальника.
Без печатей анклав мог развалиться. Алёна в это верила. Она помнила драки из-за еды и людей, решивших, что конец старого мира освободил их от любых ограничений.
Но отец уверял, что печати применяются лишь тогда, когда иначе нельзя. Что никто не сможет причинять людям боль из-за личной злости. Получалось, он либо солгал ей, либо сам уже не знал, как его люди исполняют его указы.
Оба варианта были одинаково плохи.
На жилом этаже было тихо. Здесь не пахло цементной пылью и не грохотали кувалды. После того, что осталось внизу, спокойствие коридора казалось оскорбительным.
Дежурный у кабинета шагнул навстречу.
— Алёна Аристарховна, комендант занят.
— Я вижу.
Она обошла его. Мужчина дёрнулся было следом, но силой останавливать дочь коменданта у него не поднялась рука.
Только возле двери Алёна замерла. Хотелось ворваться, закатить отцу грандиозный скандал и потребовать немедленно снять с Андрея печать, но она одернула себя. Он действительно мог что-то отчебучить, ведь она не знала, что именно произошло при первичной регистрации.
Но что бы ни произошло на самом деле, это никак не объясняло самоуправство охранника.
Алёна громко выдохнула и положила ладонь на дверную ручку.
— Тебе многое предстоит объяснить, папа.
С этими словами она распахнула дверь.
Глава 10
Сознание возвращалось будто нехотя.
Сначала пришла боль. Тупая, растёкшаяся по всему телу, будто вчера меня не два раза приложили дубинкой, а несколько часов методично пинала футбольная команда. Особенно хорошо чувствовался многострадальный бок. Стоило вдохнуть чуть глубже, как под рёбрами начинало неприятно тянуть.
Но, увы и ах, это было не всё. Ведь потом свой голос подали спина, плечо и отбитая почка.
И только после этого я окончательно понял, что лежу на койке и смотрю в потолок.
Это, кстати, было хорошей новостью. В прошлый раз, когда я потерял сознание, проснулся завёрнутым в паутину, а сейчас было даже комфортненько.
Я осторожно пошевелил пальцами, согнул затекшую ногу и попробовал повернуться. Переломов или других травм не обнаружилось. Больно — да. Приятно — нет, прям пиздец как нет, но я жив, а значит, всё не так уж и плохо на сегодняшний день.