Мой лифт - Моя крепость 2 (СИ), стр. 24

Сева проследил за моим взглядом.

— А вот при нём лишнего лучше не говорить, — его голос вновь стал серьезным.

— Почему? — спросил чисто для поддержания беседы и сам почуяв, что что-то с этим пронырой не так.

— Да хрен его знает, — поражая меня своей информированностью, сказал Сева.

— Очень убедительно.

— Я серьёзно.

Мужичок исчез за дверью.

— Кто он вообще? — всё же спросил я.

— Класс Закладчик, и этим всё сказано.

Я повернулся к Севе.

— В смысле?

— В прямом.

— И что он умеет? — с искренним интересом уточнил я.

— А хуй его знает, — сразу обломал меня собеседник. — Он не рассказывает.

Я ещё раз посмотрел на дверь, за которой скрылся обсуждаемый.

Слово «Закладчик» само по себе объясняло достаточно многое о том, почему администрация не бросилась селить этого человека рядом с детьми и выдавать ему ключи от склада.

— А чего тогда при нём не говорить?

Сева пожал плечами.

— Потому что он вечно всё слушает. Потом куда-то ходит. Потом возвращается. — он многозначительно замолчал, вдобавок поиграв куцыми бровями, и тут же легкомысленно бросил: — А может, у него просто характер такой, я не в курсе.

— Либо он…? — предположил я но меня прервал Сева

— Либо он стучит «Арбайтес». Повторюсь, хер его знает, короче, но лучше не проверять.

С этим утверждением я спорить уже не стал.

Через несколько дней тяжелого физического труда, на который нас постоянно кидали, казарма перестала казаться совершенно чужой. Я запомнил, кто храпит, кто ворует чай, кому нельзя давать в руки карты и кто занимает туалет ровно в тот момент, когда он нужен всем остальным.

Сева же оказался нормальным парнем. Болтал, конечно, много, даже очень много, но странным образом не раздражал, а главное — не лез туда, куда его не просили.

Мы даже начали чаще работать вместе.

Я постепенно понял и общий распорядок. Утром — подъём, еда и распределение. Днём — работа. Вечером — обратно. Кто-то получал другие задания, кого-то гоняли на разгрузку, кого-то на уборку или укрепление проходов, но нашей пятёрке чаще всего доставались стены и строительный мусор.

Надзиратели тоже оказались не вездесущими демонами.

Они просто были. Ходили туда-сюда, изредка проверяя работу. А по завершению пересчитывали людей и вели обратно в казарму.

Карательный жезл после первой демонстрации ни разу не применяли. Ну, по крайней мере, что бы я видел. Да и особой необходимости не было. Все прекрасно помнили, что на всех метка, и остерегались бузить.

Я тоже.

Поэтому пока вёл себя как примерный мальчик.

Очень примерный.

А сам внимательно смотрел и запоминал, где тут и что. И самое главное, я первым делом проверил, где тут местные лифты.

Домой мне хотелось с каждым днём всё сильнее и сильнее.

Нас отправили работать на недавно очищенный этаж.

Он сильно отличался от уже обжитой части анклава. Здесь ещё не было стрелок на каждой стене, не стояли ящики с запасами и не пахло готовящейся едой. Также здесь не воняло дерьмом, как на этаже, что местные специально отвели под теплицу и гидропонику. Это был обычный, некогда жилой этаж, который пока только начали превращать во что-то иное.

Часть квартир была открыта настежь. Где-то двери сняли вообще. По коридору валялись обломки мебели, куски штукатурки и старые вещи прежних хозяев. На одной стене остался тёмный кровавый след, который пытались отмыть, но не смогли и оставили всё как есть.

Теперь здесь работали несколько десятков человек.

Одни вытаскивали мебель.

Другие разбирали встроенные шкафы.

Третьи пробивали проходы между соседними квартирами.

Судя по разговорам, здесь собирались устроить новый жилой сектор, несколько складов и ещё одну казарму для «Трёшек». Кто-то говорил про мастерскую, но куда именно её хотели воткнуть, я так и не понял.

Мне выдали лом, номер группы и сказали: «Работай».

— Я так понял, нас повысили, — сказал стоящий рядом Сева, рассматривая инструмент.

— С чего бы? — спросил я, поправляя сползшую каску.

— Вчера была кувалда.

— А сегодня лом. — заметил я.

— Карьерный рост, не иначе.

— Ещё неделя, и дадут отвёртку.

— Не гони. Для отвёртки нужен полезный класс и пять лет выслуги. Это ж точный инструмент. — нарочито гнусавым голосом сказал мой напарник и вскинул свободную руку с привычно оттопыренным пальцем. Задумался на секунду в такой позе, а потом немного сместил руку на несколько градусов.

Нет, это не была особенность его класса, что требовала то и дело сотворять этот «салют» на страх врагам, ксеносам и еретикам. Как сказал сам Сева, он так выражает свою активную гражданскую позицию, посылая ту в сторону местного штаба. И плевать ему было на расстояние и метры бетона.

«Тут важен сам посыл, а аффирмация сделает всё остальное».

Так он мне и ответил, когда я всё же решил аккуратно поинтересоваться, что это у него за особенный синдром Туретта.

Мы принялись расширять уже пробитый проход между двумя квартирами.

Работа оказалась довольно тупой. Отбиваешь осыпавшиеся края, вытаскиваешь куски бетона, складываешь их в тележку, потом снова долбишь. Повышенная Выносливость позволяла мне работать дольше, чем я ожидал, хотя через несколько часов я начал подозревать, что в условиях принудительного труда это не столько преимущество, сколько очень неудачная черта характера организма.

Сева же уставал куда быстрее.

Неудивительно. В нём, по ощущениям, было килограммов сорок вместе с ломом.

Когда мы в очередной раз остановились перевести дух, он сел прямо на кусок снятой двери и посмотрел на светодиодную лампу, временно прикрученную к потолку.

— Вон, кстати. — вкинул он отдыхая.

— Что? — тоже остановившись, глянул на него с непониманием.

— Велосипедист наш работает.

Я посмотрел вверх.

— Где?

— Лампочка горит… — начал он, но тут же прервался, опустошая большими глотками остатки воды из выданной полторашки.

— Я всё ещё не понимаю.

Сева усмехнулся.

— Я тебе про классы говорил. Есть здесь чувак с классом Велосипедист.

— И его тоже к нам отправили? — сделал предположение я.

— Да хрен там. Он полезнее нас обоих вместе взятых.

— Он что, пауков велосипедом давит?

— Лучше.

Сева показал пальцем на лампу.

— Он свет даёт.

Я снова посмотрел вверх.

Обычная энергосберегающая светодиодная лампочка.

Горит.

— У него системный велик, — объяснил Сева. — Кто-то из местных умников присобачил к нему генератор. Теперь этот тип сидит, педали крутит и аккумуляторы заряжает. И сам качается, и поселению польза.

Я пару секунд молчал.

— Велосипедист.

— Ага.

— Электростанция.

— Ага.

— И его признали полезнее Варгеймера.

Сева тяжело вздохнул.

— Не сыпь соль на рану на теле моей гордости.

— Я Хикикомори. Мне можно.

— Тебя хотя бы можно использовать как стенку от ветра.

— Вот это уже дискриминация по жировому признаку.

Сева засмеялся и откинулся назад.

— Причём этот педальный буржуй ещё и живёт не в казарме.

— А где?

— В двушке.

— Один?

Сева посмотрел на меня так, будто я задал особенно наивный вопрос.

— Не-е-е. С тёткой какой-то.

— Ну нормально.

— И двумя её взрослыми дочками.

Я медленно повернулся к нему.

— Пиздишь.

— Слово Варгеймера. — сказал и, будто посчитав, что недостаточно убедителен, сотворил аквилу руками.

— А они точно взрослые? Может, его к семейству какому-то подселили?

— Более чем.

— А он точно электричество вырабатывает?

— Каждый день.

— Сука.

Сева снова ткнул пальцем в лампу.

— Вон результат. Чувак и качается, и свет людям даёт, и живёт в шоколаде. А я могу заставить пластикового космодесантника принести мне гаечку.

«Ну Гаечка в молодости была очень так ничего…» — подумал я, посмотрев еще раз на горящую лампу.