Купеческая дочь за горца не пойдёт (СИ), стр. 94

Конечно, я понимала! И представляла! И ещё как!

— Я просто подумала...

— Что ты подумала? – перебил он. – Что я настолько низок, что позволю своей невесте, своей будущей жене делать такое до свадьбы?

— Но это же... просто физиология… – промямлила я.

— Нет! – рявкнул он. – Ты предлагаешь мне то, что делают только падшие женщины с мужчинами, которые им не мужья! Я не позволю тебе опуститься до такого! Ты – моя невеста! Моя княгиня и мать моих будущих детей! И ты не будешь подобным заниматься! До свадьбы так точно! И я тебя не унижу подобным!

Он замолчал и тяжело задышал. Я лежала, не двигалась и чувствовала, как у меня горят уши и щёки. И вообще горит всё.

— Гайдар, – прошептала я дико разочаровано. – Прости. Я не хотела... Просто я с ума схожу…

— Я знаю, что ты не хотела, – сказал он уже мягче. – Но ты должна понять. Я люблю тебя. Очень люблю, Марья, и тоже хочу тебя. Я буквально горю каждую секунду, но не позволю себе и не позволю тебе ничего до свадьбы. Потому что ты не какая-то там девица. Ты – моя навсегда. И я не хочу, чтобы ты потом жалела или думала, что я использовал тебя.

Ох, как же я хотела, чтобы он использовал меня… Чёртовы правила приличия! А как здоровье?!

Он замолчал. Я слышала, как он тяжело и немного гневно дышит.

— Я поняла, – сказала я ворчливо. – Прости.

Мне хотелось выть.

Он ничего не ответил, просто притянул меня к себе, обнял и поцеловал в макушку.

— Спи, – сказал он. – Завтра будет новый день.

И я уснула в его руках.

* * *

Пятигорск встретил нас снегом.

Я смотрела на знакомые улицы и дома. А вот и мой дом.

Но что-то было не так. Я почувствовала это сразу, как только мы въехали во двор и как только я увидела челядь.

Они не горевали, не шептались с тревогой, а смеялись, улыбались и вообще радовались жизни.

А когда увидели меня, горцев, и увидели Гайдара, то их лица мгновенно изменились.

И все бросились врассыпную и попрятались.

Я сначала не обратила внимания, но мозг обратил. А я бегом помчалась в дом к отцу, который должен был быть при смерти.

Я влетела в гостиную и замерла в полном шоке.

Папенька сидел за шахматным столиком в халате и чашкой чая. Напротив него сидел незнакомый и явно заморский господин.

Папенька громко и весело смеялся. И выглядел он прекрасно. Румяный, бодрый и очень даже живой.

А рядом с ним стоял дворецкий Фёдор с подносом.

И тут папенька увидел меня.

Его лицо сразу же изменилось.

— Ох, – выдал ровным тоном дворецкий. – Что-то вы рано, барышня. Мы ожидали вас позже.

— Неловко вышло, – вздохнул папенька.

Я смотрела на него и понимала, что меня нагло развели.

— Так у тебя не было приступа?! – воскликнула я.

Папенька помолчал, потом отставил чашку и внимательно посмотрел на меня.

— Ну... – почесал он макушку. – Это ты меня вынудила придумать такое.

— Я?! – обалдела я.

— Конечно. Ускакала в Петербург, хотя должна сидеть в ауле, учиться надумала без ведома князя, к мерзкому Синицину явилась и кстати, всё это я узнаю не от тебя, а именно от Синицина и других моих людей в столице! А эта падла, Синицин, денег у меня потребовал! – заорал папенька. – Именно тогда я и понял, что ты опять от князя удрала! Не девка, а чёрт в юбке! Мне пришлось принять меры.

И тут я чуть не ударила себя по лбу. Я совсем забыла про Софию и своё обещание помочь ей. Вот же я балда! Хотелось себя отругать, но я решила заняться этим после.

— Принять меры?! – заорала я. – Поверенный написал, что ты при смерти! Что у тебя сердечный приступ и всё плохо! Нет, я рада, что ты жив и здоров и всё в порядке, но, папа, так нельзя!

— Маруся, не гневайся, – начал он. – Давай поговорим…

И тут вошёл Гайдар.

— Князь! Как я рад вам, мой дорогой! – обрадовался ему папенька. – Так и знал, что не оставишь мою бедовую дочь одну! Спасибо тебе! И раз уж вы в Пятигорске, я требую незамедлительной свадьбы!

— Отец! – прошипела я. – Я всё бросила! Мы мчались через всю страну!

Я сжала руки в кулаки. Гайдар обнял меня за плечи.

— Зато как хорошо всё вышло, – хитро усмехнулся отец.

— Маруся, дочка моя любимая, – продолжил папенька, пока я переваривала услышанное. Он поднялся и подошёл ко мне, взял за руки. – Я очень хотел увидеть тебя. И его.

Он кивнул на Гайдара.

— Я хотел посмотреть, как вы вместе и убедиться, что ты счастлива и с тобой всё хорошо и князь тебя бережёт. Я не просто так сорвал тебя с места, а приглядывал, люди за вами мои следовали, дабы в случае беды помочь.

Я закатила глаза. Опять двадцать пять. То Гайдар со свитой за мной следует, то папенька (не сам, конечно, но всё же).

Гайдар прокашлялся и произнёс:

— Простите, Арсений Петрович, но люди ваши были сразу пойманы за шпионством и обратно отправлены.

Я тут же резко обернулась и в гневе уставилась на Гайдара.

— Ты знал?! – выпалила я. – И мне не сказал!

— Ты бы сразу повернула обратно, – вздохнул Гайдар. – Прости.

Но раскаяния в его голосе я не услышала. Эти двое мужчин были счастливы, что всё вот так вышло.

И что толку злиться на них? Они мужчины своего времени. Я же не могу злиться на огонь, что он горячий. Так и тут.

Поэтому я махнула на них рукой.

— Папенька, Гайдар, – произнесла я немного ворчливо. – Вы оба – невозможные тираны.

— Но я тебя люблю, – улыбнулся отец нежно.

— И я люблю тебя, – прошептал Гайдар, снова меня обнимая и прижимая к себе.

* * *

Короче, после такого долгого путешествия, злиться смысла уже не было, потому я весь день отсыпалась и отъедалась.

И на следующий день, проснулась поздно.

Солнце уже давно встало, залило комнату тёплым и золотистым светом, и я лежала в своей постели и просто смотрела в потолок.

Я потянулась. Каждая мышца ныла, каждая косточка болела. Дорога была долгой, и тело напоминало об этом.

Вчера я отогрелась и отмылась в бане. Потом отъелась. Наша кухарка приготовила такой ужин, что я чуть не лопнула, и уснула, едва коснувшись подушки.

А сегодня я чувствовала себя человеком.

Встала, привела себя в порядок, оделась (без помощи служанки) и спустилась вниз.

За обеденным столом уже сидели папенька и Гайдар. Папенька был в халате и с газетой. Гайдар, как всегда собранный и серьёзный. Они о чём-то тихо говорили, но, когда я вошла, оба замолчали и посмотрели на меня.

— Доброе утро, – пропела я.

— Уже день, – поправил папенька. – Ты проспала до полудня.

— Имею право, – ответила я, садясь за стол. – Я две недели в седле провела.

— Имеешь, – согласился он. – Ешь, роднуля моя неугомонная.

Ну, и я ела. А на меня и Гайдар и отец смотрели с умилением, будто я была милым зверьком.

— Вкусно? – спросил папенька, довольно улыбаясь.

— Очень, – ответила с набитым ртом.

— Вот и славно, – кивнул он. – А то ты небось в Петербурге одни сухари ела.

— Не одни, – ответила я с улыбкой. – Иногда попадались пирожные.

— Пирожные – это баловство, – проворчал папенька.

Гайдар в наш семейный разговор не влезал, лишь улыбался одними уголками губ.

А потом, когда с обедом покончено, а передо мной стояла вторая чашка чая, я решила, что пора поговорить о том, что не давало мне покоя.

— Папенька, Гайдар, – начала я. – Поговорим про Синицына Петра Ильича?

Папенька помрачнел, Гайдар нахмурился.

— Эта сволочь мне написал и с меня ещё денег требовал! На «спасение» семьи!

— Именно, – вздохнула я. – Но это ещё не всё. Его дочь София, кузина моя, хорошая и скромная девушка. Пропадёт же с таким отцом. Она не виновата, что её отец – игрок. И я ей обещала помочь. Слово ей дала.

Папенька помолчал. Гайдар что-то проворчал на своём горском.

— Обещала, значит, – проворчал отец.

— Угу, – кивнула я. – Когда мы у него были, я ей сказала, что помогу. Но потом... всё завертелось. Петербург, учёба, Гайдар, Рябинин. И я забыла. Мне стыдно, что я вот так… А вчера вспомнила, что обещала ей помощь.