Пулеметчик Федя 2 (СИ), стр. 41

— У них трос есть. Они им второй танк тащили, — Шилов показал вниз, на полынью, из которой торчала корма с номером. — Второй не вытащили.

На том берегу ухнуло. Потом ещё. Немецкие батареи, которые вчера сидели в блиндажах и пережидали нашу артиллерию, теперь вылезли и били по переправе. Били без спешки, без азарта, как работают на конвейере. Каждые пару минут снаряд ложился в колонну или рядом. Колонна стояла и терпела, потому что ехать было некуда.

Механик в люке перестал ругаться и спрятался.

— Довнар! — Ремез шёл к нам вдоль берега, пригибаясь. — Твоя рота сейчас в чём больше нужна? В людях или в лопатах?

— В лопатах, товарищ капитан. Люди к лопатам прилагаются.

— Тогда так. Сапёры там зашиваются. Дадим им двадцать человек с лопатами на спуск, пусть второй съезд роют. Левее, по оврагу.

— А потом?

— А потом съезд будет. — Ремез посмотрел на ревущий танк. — Ну или не будет. Тогда лопаты вернёшь.

Двадцать человек с лопатами ушли на спуск. Через три часа там был второй съезд. Узкий, кривой, но танки по нему пошли.

Старшина боепитания, если бы видел, от гордости ходил бы широкий, как наш гусь.

Кавалерия стояла на том берегу, в лесу, где мы встретили Гончара, и ждала своей очереди. Очереди не было. Спуск был занят, второй съезд был занят, а сунуть конную дивизию в полынью к утопленному танку никто не решался. Так и стояли — сотни лошадей под попонами на морозе, с торбами на мордах, хотя танки и пехота давно были на плацдарме.

Я пошёл туда за лентами. Старшине роты положено ходить за лентами самому, ногами, это в должностной инструкции не написано, но Пилипчук мне это объяснил на второй день. Лёд держал. На середине реки ветер сдул снег, и лёд был чёрный, гладкий, и сквозь него, если посветить спичкой, было видно, как подо льдом течёт вода. Я не светил.

Гончар стоял у своих коней и курил. Увидел меня и даже не удивился.

— Опять ты.

— Опять я. За лентами шёл. Вы чего тут?

— Ждём. — Гончар сплюнул. — С утра ждём. Нам сказали — после танков. Танки прошли. Теперь говорят — после пехоты. Пехота прошла. Теперь говорят — после артиллерии. А артиллерия, Довнар, ещё и не начинала.

— Утром пойдёте.

— Это ты откуда знаешь?

— Ниоткуда. Утром всегда кто-нибудь куда-нибудь идёт.

Гончар хмыкнул в бороду. Потом кивнул на ближайшего коня. Конь был гнедой, крупный, и жевал торбу с таким видом, будто это последнее, что он ест в жизни.

— Видал? Два мешка на седло дали. На дальнюю дорогу. Мы эти два мешка тут, на берегу, и съедим. Пока ждём. До утра — полтора мешка. А утром — вперёд, и с полумешком.

— На полумешке далеко не уедешь.

— Не уедешь, — согласился Гончар. — А куда деваться? Начальство говорит, на той стороне трофейный фураж будет. Немец, говорят, богатый.

— Немец сейчас на той стороне сам по сусекам скребёт.

— Вот и я так думаю.

Я постоял, глядя на гнедого. Гнедой жевал.

— Гончар, а сколько тебе надо?

— Чего?

— Овса. Чтоб тот мешок, что за ночь съедят, обратно в седло положить.

Он посмотрел на меня:

— Сотня мешков, если по-хорошему. На эскадрон. А у нас дивизия.

— Дивизию не потяну. Эскадрон, может, и потяну.

— Это как?

— Это бумажно, — объяснил я. — Ты не поймёшь. Жди до утра.

В деревне на плацдарме, той, что мы брали вчера, немцы держали фуражный склад. Не большой, сарай с сеном и амбар с овсом, но держали аккуратно, по-немецки: мешки один к одному, на мешках трафарет с орлом, на двери замок. Замок сбили ещё вчера пехотинцы, но взять ничего не успели. Пришёл капитан из тыла танкового корпуса, поставил часового, а на дверь повесил бумажку: «Трофейное имущество. Учтено».

Капитан сидел тут же, в избе через дорогу, и пил чай из немецкого термоса. Мы с Калужским вошли, козырнули.

— Товарищ капитан, старшина пулемётной роты Довнар. По поводу овса.

Капитан даже не поднял голову.

— Овёс учтён.

— Так точно. Мы видели. А позвольте спросить, товарищ капитан, вы танки чем заправлять собираетесь? Солярой или овсом?

Капитан медленно поставил термос.

— Ты мне тут не остри. Учёт есть учёт. Всё, что взято на территории, — трофей корпуса.

— Всё, что взято, — согласился я. — А то, что подлежит изъятию в счет долга?

— Чего?

Калужский шагнул вперёд и достал из планшета лист. Тот самый, «Обязательства противника». Положил на стол, рядом с термосом, и ткнул пальцем во вторую строку.

— Расписка за фураж, — пояснил он ровным писарским голосом. — Выдана оккупационной администрацией жителю деревни Рожново осенью сорок первого года. Овёс, одиннадцать пудов. Плюс подобных — десять штук. Расписки переданы нашему подразделению для взыскания по мере продвижения. Первая погашена в августе, в Зубцове, есть отметка.

Капитан посмотрел на лист. Потом на расписку — настоящую, немецкую, с печатью, которую Калужский положил рядом, бережно, как фотографию.

— Это что, шутка?

— Никак нет, товарищ капитан. Это обязательство противника. Противник взял у нашего колхозника овёс. Мы сейчас у противника этот овёс обратно берём. Где тут трофей? Тут возврат.

— Колхознику-то он как вернётся?

— Через кавалерию, — ответил я. — Колхозник сейчас в тылу, ему овёс уже не нужен, он свой посеял. А кавалерии нужен. Кавалерия — это тоже колхозники, только на конях.

Капитан долго молчал. Смотрел то на расписку, то на меня, то на Калужского, который стоял с таким лицом, будто прямо сейчас готов был защищать эту бумагу в любом трибунале.

— Сколько тебе?

— Сорок мешков.

— Двадцать.

— Тридцать. Иначе вспомню про сено.

— Какое ещё сено⁈

— Там у немца ещё сено в сарае, — пояснил Калужский, не меняясь в лице. — Сено тоже по распискам проходит. Восемь возов. Хотите, поднимем.

Капитан посмотрел на Калужского как на ядовитого паука, который вдобавок умеет писать.

— Тридцать. — Он поставил подпись на какой-то бумажке и сунул её мне. — И чтоб я вас тут больше не видел. Никогда.

— Есть никогда, — согласился я.

Калужский бережно убрал расписку в планшет и, уже на улице, достал карандаш и аккуратно вычеркнул вторую строку. Вычёркивал он с наслаждением.

— Осталось девять, — доложил он.

Солнце висело низко над рекой и совсем не грело. Метель за ночь ушла, и лёд блестел так, что резало глаза.

Сани с тридцатью мешками мы перетащили через лёд втроём: я, Шилов и Машка. Гончар встретил нас на берегу, уже в седле, и смотрел на мешки, как на икону.

— Это откуда?

— Овёс немецкий. По расписке.

— По какой расписке?

— По бумажной. Не спрашивай, Гончар, я ж тебе говорил — не поймёшь. Это Калужский придумал, а он у нас в бумагах страшнее любого особиста.

Гончар слез с коня, подошёл к саням, сунул руку в мешок, вытащил горсть овса, понюхал. Высыпал обратно.

— Хороший. — Гончар уважительно покивал. — Сухой. Немец умеет хранить.

— Ты че? — удивился я. — Если забрали — какое ж это хранение?

Кавалеристы уже разбирали мешки. Тридцать мешков на эскадрон — это по полмешка на седло, как раз тот полумешок, что съели за ночь на берегу.

Гончар смотрел, как его ребята рассовывают овёс по торбам, а потом полез за пазуху. Достал кисет из синего сукна, с вышитым на боку конём. Конь был вышит неумело, детской рукой, четыре ноги палками и хвост трубой. Но грива была шёлковая, и нитка блестела на солнце.

— На, — он сунул кисет мне в руку.

— Ты чего?

— Возьми на хранение. Жена вышивала. Мы сейчас туда, — он мотнул головой на запад, — а там, говорят, далеко. Коней кормить, махорку курить, где придётся. Потеряю. А у тебя целее будет. У тебя Калужский. Он тебе на него опись составит.

— Составит, — подтвердил я. — С указанием вышитого коня.

— Ну вот. — Гончар кивнул. — Заберу на обратном.

— На обратном, — повторил я.