Пулеметчик Федя 2 (СИ), стр. 42

Он махнул рукой, вскочил в седло и поехал к своим.

Кавалерия пошла на переправу в одиннадцатом часу. Через лёд, по второму съезду, эскадрон за эскадроном. Шли красиво: в сёдлах, в бурках, с шашками. На середине реки кто-то затянул песню, но песню не подхватили, потому что с того берега ударил немецкий миномёт.

Я стоял на льду и держал в руке кисет с конём.

Знал я про эту кавалерию немного. Пойдут далеко, дойдут до железной дороги. Потом горловину за ними закроют. Потом выйдут, кто как сможет. Одни — к своим. Другие — на запад, в немецкий тыл, и оттуда — неизвестно когда и неизвестно сколько. Фамилий в книжке не было. Номера дивизий были. Номер Гончаровой дивизии, кажется, был.

Кисет я убрал во внутренний карман, к компасу.

— Красиво идут, — Шилов стоял рядом и смотрел вслед кавалерии. — Как в кино.

— Как в кино, — согласился я.

Абонент влетела в деревню от кухни, со стороны переправы, с капсулой на ошейнике и с новой биркой на сумке. Бирка звякала на бегу. В капсуле была записка от Ремеза, а под ней, как всегда, приписка кухонным карандашом.

«Наши вышли к железной дороге. Батальону выступать. Довнар — ко мне».

И ниже, другим почерком: «Каша будет по месту. Бачок не теряйте».

Ремез стоял у разбитой избы на окраине и держал карту.

— Слушай, — начал он без предисловий. — Танки с кавалерией прошли далеко. Вот досюда. — Палец лёг на линию железной дороги. — А пехота за ними не успела. Между нашими, которые там, и нашими, которые тут, — коридор. Километров пять. Вот здесь, у Кропотова, самое узкое.

— Горловина.

— Горловина. Немец с двух сторон давит, хочет её закрыть. Если закроет — те, что там, останутся там. Батальону приказано держать вот это плечо. — Палец переехал. — Северное. А тебе с пулемётами — держать самое горло. Чтобы если им обратно — было куда.

— Понял.

— Довнар. — Ремез посмотрел на меня поверх карты. — Мне не понравилось, как ты сейчас сказал «понял».

— А как я сказал?

— Как будто знаешь, чем кончится.

Я посмотрел на карту. На палец Ремеза на самом узком месте.

— Не знаю, товарищ капитан. Догадываюсь.

Ремез ничего не ответил. Сложил карту. Достал книжечку, подержал в руках и, не открыв, сунул обратно в карман.

Позицию у горловины искать не пришлось. Она была одна: пологий бугор над дорогой, по которой туда ушли танки и кавалерия и по которой, если что, им идти обратно. Справа — овраг с ивняком. Слева — поле, ровное, белое, до самого немецкого леса. Немец из этого леса уже постреливал. Пока лениво. Присматривался.

— Копать? — Клюев уже стоял с лопатой.

— Копать. В снегу. Как на насыпи.

Насыпь вспомнили все. Гринюк — первым. Через час на бугре стояли снежные брустверы в три кирпича, и Гринюк ходил с ведром и поливал их водой, которую Степаныч грел у себя на кухне. Кухня, разумеется, приехала первой. Степаныч заявил, что раз уж тут самое горло, то тут и кормить, а если кто против — пусть ему лично скажет.

Против не был никто.

— Лёжки называть будем? — Шилов стоял у первой готовой, с видом крёстного.

— Называй.

Шилов посмотрел на дорогу. На поле. На лес. На дорогу опять.

— Вокзал, — объявил он, ткнув в центральную, над самой дорогой. — Потому что все через него. Туда и обратно.

— А эта? — Пыжов показал на правую, у оврага.

— Перрон.

— А левая?

Шилов задумался.

— Касса, — решил он. — Её всё равно все обходят.

Вожатый, который как раз тащил коробки, остановился посреди бугра, поставил коробки на снег и медленно огляделся. Вокзал. Перрон. Касса. Лицо у него стало мечтательным, как у человека, который вернулся в родной город.

— Вокзал — это я понимаю, — признал он. — Это правильно.

— Только звонка нет, — напомнил Шилов. — Звонок ты сам в тряпку завернул.

Вожатый полез за пазуху и достал тряпку. Развернул. Гильза. Гвоздь. Повесил на ветку ивняка у Вокзала.

— Есть звонок.

Недбайло со своим расчётом встал на Перроне. Осмотрел лёжку, потрогал ледяной бруствер, сел на ящик рядом с пулемётом. Посидел. Покачался. Сел поудобнее.

Недбайло посмотрел на поле перед собой.

— Ну. Наконец стоять.

— Почему наконец? — не понял Пыжов.

— Потому что горло. Отсюда не кочуют. Отсюда держат.

И остался сидеть, прямой, как на собрании.

Лыжники вышли из леса слева в сумерках. Накат вялый — с полроты, на лыжах, в белом. Проверял. Ракету над полем я повесил сам, Зубцовскую, из ведомости, и белые фигуры на белом поле стали видны, как мухи на скатерти. Клюев с Кассы и я с Вокзала дали с двух сторон. Лыжники легли, полежали и отползли обратно в лес.

В овраге справа захрустело уже ночью.

Тут было не до ракет. Овраг зарос ивняком, ивняк гасил свет, а в ивняке шуршало, хрустело, кто-то шёпотом ругался по-немецки. Я лежал на Вокзале Возрожденном и слушал. Рядом лежал Зельцер, которого я позвал специально.

— Что говорят?

— Тот, что впереди, жалуется, что проваливается. — Зельцер слушал, приоткрыв рот. — Второй говорит, чтобы тот заткнулся. Третий говорит, что они идут не туда.

— А куда надо?

— Он не знает. Он говорит, что лейтенант не знает тоже.

— Отлично. Значит, идут к Недбайло.

Абонент лежала рядом со мной, уши торчком. Я сунул ей в капсулу записку: «Перрон. Овраг. Ползут. Человек 20. Слушай ушами». Тронул за шею.

— Недбайло.

Она этого слова не знала. Она знала «Степаныч». Посмотрела на меня, подумала — и ушла в темноту. Через кухню, разумеется, потому что как иначе.

Через пять минут на Перроне заработал пулемёт. Коротко, по оврагу, по звуку. Потом ещё. Потом в ивняке закричали, и шуршание поползло обратно, быстро и не таясь.

Абонент вернулась ещё через десять минут. В капсуле лежала записка — мятая, на обрывке газеты, крупным почерком Недбайло: «Принял. Положил. Стою». А ниже, кухонным карандашом: «Собаку не гоняйте почём зря, она у меня тоже на довольствии».

Зельцер, прочитав через моё плечо, хмыкнул.

— У вас даже в бою кухня последнее слово оставляет.

— Кухня всегда оставляет последнее слово. Это закон природы, Абрам. Кухня и тёща.

Ночью я не спал. Лежал на Вокзале, слушал, как немец в лесу слева возится и переговаривается, и как в овраге справа всё стихло. Где-то впереди, километрах в пяти, за дорогой, у железки, стояли наши. Танки, кавалерия, Гончар. Оттуда изредка доносилось — далеко, глухо, как гром за горизонтом.

Шилов подполз и лёг рядом.

— Не спишь?

— Не сплю.

— Я тоже. — Он помолчал. — Тридцать три дня.

— Каких?

— До Нового года. Для гуся.

— А.

— Я тут подумал, — Шилов перевернулся на спину. — А вдруг Гончар бы придумал? Он с конями двадцать лет, он всем клички даёт. Надо было его спросить.

— Спросишь. На обратном.

— На обратном, — согласился Шилов. Потом вдруг поднял голову и посмотрел на меня. — Федь. А мы их дождёмся?

Вопрос был простой. Ответ у меня был.

— Дождёмся, — ответил я. — Для того и стоим.

Шилов кивнул, как будто это всё объясняло, и уполз к гусю.

Я лежал, держал руку на кармане. В кармане был кисет с вышитым конём.

Горловина держалась.

Немецкая ракета повисла над полем, подумала и погасла.

Глава 19

— Ровно висит?

Вожатый отступил от Кассы на два шага и склонил голову набок. Дощечку он отодрал от немецкого ящика из-под мин, а надпись вывел углём, печатными буквами, с нажимом:

«КАССА ЗАКРЫТА НА ОБЕД»

— Криво, — Клюев высунулся из-за ледяного бруствера. — Левый край ниже.

— Это не край ниже. Это бугор такой.

— Тогда бугор криво.

Вожатый подбил дощечку снизу кулаком. Она висела на двух шомполах, вмороженных в бруствер, и после кулака перекосилась в другую сторону.

— А зачем она? — Пыжов выглянул из-за плеча Клюева.