Попаданец. Политбюро (СИ), стр. 34
— Одиннадцать я могу отдать вам на разработку, — сказал он. — Двенадцатая — вот эта — не сходится. Все данные о ней приходят от одного источника, и источник этот я проверить не могу: он в вашей картотеке помечен как надёжный вашим предшественником.
Филби взял лист, посмотрел на фамилию и отложил его в сторону.
— Оставьте мне, — сказал он. — Я проверю сам.
— Я могу сделать это быстрее.
— Не можете, — сказал Филби, и в его голосе не было ничего, кроме служебной необходимости. — Источник заявлен по другому ведомству. Если вы начнёте его трясти, он уйдёт, и мы потеряем не двенадцатую фамилию, а весь канал.
— Хорошо, — сказал Леман, помолчав. — Но я вернусь к этой фамилии через месяц.
— Возвращайтесь, — сказал Филби.
Он вернулся через месяц, и Филби показал ему папку: источник подтверждён, разработку ведёт другое управление, отделу «Восток» предписано не вмешиваться.
Леман прочёл папку дважды.
— Странно, — сказал он.
— Что именно?
— Всё сходится слишком ровно. — Он поднял глаза. — Я двадцать лет читал такие папки в другом ведомстве. Когда всё сходится слишком ровно, значит, кто-то составлял её для того, чтобы она сходилась.
Филби выдержал его взгляд.
— Я учту ваше замечание, — сказал он ровно. — Продолжайте работу.
В тот вечер Леман сидел в своём кабинете один, при лампе, и разглядывал схему на стене: кружки, стрелки, фамилии, перечёркнутые линии.
Зашёл Зорге — он теперь работал этажом выше и заходил редко.
— Не спится?
— Один вопрос, — сказал Леман, не оборачиваясь. — Если бы ты руководил агентурой в чужой стране и знал, что против тебя работает человек, который тебя понимает, — что бы ты сделал?
Зорге помолчал.
— Я бы дал ему работу, — сказал он. — Много работы. И работу настоящую. Чтобы он нашёл как можно больше настоящего и перестал искать то, что рядом.
Леман медленно повернулся.
— Да, — сказал он. — Я тоже так думаю.
Он ещё долго сидел, глядя на схему, и в самом её центре, там, где должна была быть голова, стоял пустой кружок, обведённый дважды, — точно такой же, какой полковник Смит когда-то нарисовал в своём блокноте против четвёртого пункта.
Глава 17
Я понимал, что лишь только строя вокруг страны стену, создавая оборону, будущей возможной войны не выиграть. Да, Германию в этой истории удалось получить целиком и встреча с немцами принесла свои плоды. Даже Гелен оставил затею бежать на Запад, получив в свои руки реформирование механизма государственной безопасности Германии с тесным сотрудничеством с МГБ Советского Союза при обязательном условии запрета разработки операций, имеющих важное политической значение без согласования с Советским Союзом.
В этой истории на Эльбе никто не встретился.
Летом сорок третьего Западного фронта в том виде, в каком его знали бы позже, не существовало. Не было ни высадки в Нормандии, ни союзных колонн, идущих на восток, ни фотографии двух лейтенантов у моста в Торгау. Германию взяли целиком и одни, — и все последующие годы Европа будет жить с этой арифметикой.
Я думал об этом теперь чаще, чем следовало. Не о том, как это было — я это помнил каждым днём, — а о том, что из этого вышло.
Победа, которая пришла слишком рано, всегда оборачивается тем, что победитель не успевает подготовиться к её последствиям.
Войну выиграли за год с небольшим — и это была не та война, которую он вёл в действительности.
В этой истории не было Сталинградской битвы в её настоящем виде, не было Курской дуги, где за неделю сгорело столько техники, сколько не сгорело за всю историю. Была другая, более страшная и более короткая логика: стратегическая авиация и артиллерия, которые не жалели снарядов, потому что наши заводы к сорок второму году уже работали, и работали лучше, чем у противника. На подготовку к этой войне потратили не на манёвры — их потратили на то, чтобы армия пришла к границе с готовыми складами, полными дорог и связью.
Немцы это поняли поздно. Их танковые дивизии, лучшие в мире, воевали против армии, которая больше не пыталась их переигрывать — она их просто перемалывала. Германия досталась целиком: Рур, Силезия, Гамбург, Киль, Франкфурт. Все три зоны оккупации были, по сути, одной, и слово «Берлин» стало синонимом не столицы, а всей страны. Цену за это заплатили тоже одну, и её не делили ни с кем.
История изменилась: не было двадцати миллионов погибших советских граждан. Сорок тысяч заводов не лежали в развалинах к востоку от линии фронта. Женщин в деревнях не было втрое больше, чем мужчин. Никто не присылал нам ни ленд-лиза. Никто не делил с нами ни счета, ни ответственности.
Я говорил об этом на трибуне, и повторял, пока не стало стыдно повторять.
— Товарищи, мы взяли Германию почти не разрушенной. У них там сейчас работают их заводы, их инженеры, их железные дороги, которые лучше наших. — я обвёл зал глазами. — И всё это весит на нашей шее. Мы платим за каждый километр их дорог, за каждую тонну их угля, за каждого шахтёра. Сколько мы в месяц тратим на содержание захваченной территории? Кто мне назовёт цифру? Никто.
В зале молчали.
— Вот и я не назову, потому что её никто не считает. А теперь скажите: с кем мы будем торговать, если у нас в Европе есть страны, которые мы кормим?
Именно поэтому тогда, в декабре пятьдесят третьего, всё, что я делал вокруг СЭВ, вокруг залогов, вокруг процентов, вокруг проклятых цифр в проекте договора, — было проще, чем казалось со стороны. Я не строил новую политику. Я пытался хотя бы переложить часть груза Германии на Германию же: чтобы её заводы работали на неё, а не на оккупацию, чтобы она кормила себя сама, чтобы через несколько лет она стала не дойной коровой, которой мы платим за молоко, а самостоятельным хозяйством, с которым можно торговать.
Гелен это понял раньше остальных и дал свое согласие именно поэтому. В его пункте четырнадцатом был не только контроль — в нём была просьба о том, чтобы кто-то кроме нас держал эту страну в рамках.
Англичане и американцы в этой истории пришли позже и попытались поделить то, что уже было нами взято. В Тегеране им пришлось признать положение, которое сами они назвали «фактом на земле».
Я тогда сказал об этом Эйтингону так:
— Железный занавес — это когда одна сторона боится другой. А у нас не занавес. У нас открытость и возможность вести диалоги.
Гелен попросился на разговор наедине и сказал:
— Товарищ Председатель, вы получили всю Германию. И взяли на себя ответственность за ее сохранение, вы не разделили ее как сейчас поступаете с Китаем.
— Вы поэтому согласились? — спросил я.
— Нет. — Гелен не усмехнулся. — Я согласился потому, что мне некуда было идти. Туда, куда шли другие, — к англичанам и американцам — я бы пришёл с тем, что они уже знали: им наши услуги были нужны, но не наши руководители. А здесь я могу сделать так, чтобы через тридцать лет в Германии не пришлось заново строить государство.
Я посмотрел на него и в этот раз ничего не сказал, подумав о том, как мало в моей жизни было людей, способных произнести «я согласился потому, что мне некуда было идти» и при этом не выглядеть ни жалким, ни хитрым.
Вечером я снова остался один и позвал не просто помощника, а того, кто вёл бухгалтерский учёт.
— Сколько мы отдали за Германию и сколько она отдаёт нам сейчас. Мне нужен ответ, в котором не будет слов «в целом». Я хочу знать, сколько за каждый год.
Мне принесли.
Я читал долго и в конце сказал:
— Значит, если посчитать по-настоящему, Германия обходится нам дороже, чем мы получаем.
— Так точно.
— Тогда всё, что я говорил о залогах и процентах, было правдой. — Он отложил бумагу. Та Германия, которую мы взяли целиком в сорок третьем, — это не выгодное завоевание. Это расход. И пока она будет в отрицательном балансе, она как черная дыра будет забирать нужные нам самим ресурсы. Считайте, как превратить её в доход. Это задача на годы, не на недели. У Германии есть свои экономисты, пусть также предлагают варианты развития их страны. Сейчас им в первую очередь нужно перевести свою промышленность с военных рельсов на гражданские товары первой необходимости — я поднял глаза. — И ещё: скажите Гелену, что пункт четырнадцатый я оставляю. Не потому, что он мне нравится, а потому, что он единственный в этой папке написан человеком, который понимает, что такое государство. Пусть работает.