Попаданец. Политбюро (СИ), стр. 33

— И, господа. — Смит тоже встал, и в его голосе появилось то, что за двадцать лет службы стало у него второй натурой: — Мне не важно, кем вы были. Здесь вы никто, пока не станете кем-то. Не ошибётесь с этим.

— Мы не ошибёмся, — ответил Зорге от двери.

Когда они вышли, Смит ещё долго стоял у окна, глядя на серую Керзон-стрит. На столе перед ним лежал блокнот, в котором он записал четыре пункта. Против четвёртого стоял знак вопроса, обведённый дважды.

Пройдя все проверки, через пару месяцев обоих советских разведчиков допустили к полноценной работе. Они получили паспорта Великобритании и должности консультантов. В составе СИС было восстановлено расформированное в 1941 году 9-е (антикоминтерновское) управление для противодействия советской разведке в Европе. Начальником 9-го управления был назначен сотрудник управления спецопераций Ким Филби (на тот момент уже являвшийся агентом зарубежной разведки НКВД). О его роли ни Зорге и ни Леман не подозревали. Зато Ким был предупрежден о их принадлежности к советской разведке и по просьбе советского руководства должен был сделать все, чтобы эти двое продвинулись вверх по карьерной лестнице.

Филби принял их в кабинете, где ещё пахло свежей краской и новой мебелью.

— Господа, — сказал он, не вставая из-за стола и жестом приглашая садиться. — Поздравляю с назначением. Вы теперь работаете на меня, а я, соответственно, на вас — в том смысле, что мой кабинет открыт в любое время.

Он развернул на столе карту Европы.

— Начнём с простого. Мне нужно, чтобы вы двое вошли в дело не как консультанты, а как самостоятельные единицы. Управление новое, людей мало, треть — те, кого я забрал из спецопераций, и они привыкли взрывать мосты, а не читать донесения. — Он поднял глаза. — Что вам нужно, чтобы продуктивно работать?

Леман ответил без паузы:

— Отдел. Пусть маленький — четыре человека, пять. Но мой. С правом самостоятельно выбирать цели по советской линии в Германии и Австрии.

— Это слишком много, — сказал Филби.

— Это ровно то, что вы поручите мне через год, — сказал Леман. — Я только прошу не тянуть.

Филби не улыбнулся, но что-то в его лице стало спокойнее. Он повернулся к Зорге.

— А вы?

— Мне нужен доступ к материалам по советским представительствам в Швейцарии и Швеции, — сказал Зорге. — Не аналитика. Исходники: кто приехал, кто уехал, под какой фамилией, что покупал, с кем обедал. Из них я соберу вам картину, которую ваши люди точно не соберут, потому что не знают, на что смотреть.

— И на что же смотреть?

— На скучное, — сказал Зорге. — На то, что повторяется. Люди, которые ездят тайно, стараются быть разными. Но у них одни и те же привычки. Это и выдаёт.

Филби откинулся в кресле и посмотрел на них обоих так, как смотрят на инструмент, о котором известно, что он хорош, но неизвестно, где предел его прочности.

— Условия, — сказал он. — Первые три месяца вы работаете на меня лично. Отчёты — мне, минуя канцелярию. Если результаты будут — я выбью вам отдел и людей. Если нет — вернётесь в консультанты, и никто не вспомнит, что вы тут сидели.

— Принято, — сказал Леман.

— И ещё, — Филби помолчал. — В этом здании много людей, которые считают вас временным явлением. Не спорьте с ними. Просто работайте так, чтобы через полгода вас спрашивали, а не вы просили.

Когда они вышли, Зорге сказал в коридоре, тихо:

— Он нас проверяет глубже, чем я ожидал.

— Он нас проверяет умнее, чем я ожидал, — поправил Леман. — И это, — он помолчал, — меня устраивает.

Он не знал, что в этот момент Филби, оставшись один, достал чистый лист и записал на нём две фамилии — их новые, британские. Против каждой поставил дату. Затем перечеркнул обе одной чертой и подписал внизу: «Держать в деле. Не давить. Поднимать постепенно.»

Отдел «Восток»

Отдел Леман получил в конце января — не пять человек, как просил, а четыре: две комнаты на третьем этаже, стол, три стула и шкаф без ключа. Ключ он потребовал в тот же день и получил к вечеру, вместе с запиской от Филби: «Больше не просите помещений. Пока не докажите делом, что вам мало этих».

Людей он выбрал сам. Двое пришли из спецопераций — те самые, что привыкли взрывать мосты; один, молодой, с блокнотом и хорошей памятью, — из канцелярии; четвёртой была женщина по фамилии Харт, работавшая когда-то в паспортном столе и знавшая, как выглядит поддельный документ раньше, чем его владелец успевал открыть рот. Отдел назвали «Восток». Леман хотел назвать его «Германия», но ему объяснили, что в этом здании не принято называть отделы по географическим названиям стран, с которыми не воюют.

Первое совещание он провёл стоя, потому что стульев было три, а людей четверо.

— Правила, — сказал он. — Первое: бумага важнее разговоров. Всё, что вы услышали, — приносите мне на бумаге. Второе: не гонитесь за крупным. Крупные провалы начинаются с мелких небрежностей. Третье, и это главное: русские не работают так, как немцы, и не работают так, как мы. Они работают медленно и очень терпеливо. Если вам кажется, что вы нащупали что-то важное за неделю, значит, вы нащупали то, что вам позволили нащупать.

— А как отличить? — спросил молодой из канцелярии.

— Никак, — сказал Леман. — Поэтому мы будем проверять дважды.

Первый след

Первая зацепка пришла не из Германии, а из картотеки, к которой Леман получил доступ ещё в бытность консультантом и которую теперь изучал как хозяин.

Он запросил материалы по советским репатриационным комиссиям в Берлине и Лейпциге за сорок пятый год — те самые, что занимались возвращением перемещённых лиц. Формально это была гуманитарная работа: списки, вагоны, продовольствие. Фактически — идеальное прикрытие.

— Смотрите, — сказал он Харт, разложив на столе три листа. — Комиссия в Берлине. Люди приходят, называют фамилию, показывают документы. Дальше их везут на сборный пункт. Вопрос: кто из этих людей работает на комиссию, а кто пришёл к ней по своей надобности?

— По документам не видно.

— По документам не видно, — согласился Леман. — А по датам видно. Вот человек, который за три месяца появляется в четырёх списках в разных районах. Он не репатриант. Он тот, кто эти списки составляет.

Он постучал по фамилии.

— Начинайте с него. Тихо. Не через полицию, не через оккупационные власти. Через соседей. Кто с ним здоровается, кто у него бывает, где он покупает хлеб.

Работа шла хорошо — слишком хорошо, как он сам заметил бы, если бы не был так увлечён. К марту отдел «Восток» имел на руках пятерых подозреваемых, из которых двое оказались настоящими: мелкие курьеры, не связанные между собой. Леман доложил об этом Филби лично и получил в ответ ровно то, чего хотел: ещё одну комнату и разрешение расширить штат до семи человек.

— Хорошая работа, — сказал Филби, просматривая отчёт. — Продолжайте по этой линии. Берлин, Лейпциг, потом Дрезден.

— Я хотел бы сначала понять, кто ими руководит, — сказал Леман. — Курьеры — это руки. Мне нужна голова.

— Согласен, — сказал Филби и подчеркнул что-то в отчёте. — Только имейте в виду: голова может оказаться не в Германии. Посмотрите Вену.

Он произнёс это без всякого нажима — так, как говорят «посмотрите ещё вот здесь». Леман кивнул и вышел.

Вена была тупиком. Красивым, тщательно обставленным тупиком: три недели работы, один арест, который пришлось отпустить, потому что человек оказался действительно тем, за кого себя выдавал. Леман вернулся в Берлин злым и написал в отчёте, что австрийская линия не подтвердилась.

«Вена — ложный след, — подумал Филби, читая. — Хорошо. Пусть ищет в Берлине. Пусть ищет там, где мы ему подкладываем.»

Настоящие берлинские связи он в это время выводил из города по одной, тихо, через каналы, которые в 9-м управлении не числились вовсе.

В апреле Леман принёс Филби список из двенадцати фамилий — советская агентура в советской зоне оккупации, установленная по перекрёстным данным.