Попаданец. Политбюро (СИ), стр. 32

Обоих доставили в кабинет на Керзон-стрит.

Полковник Дэвид Смит, начальник отдела по работе с советским блоком, ждал этого утра две недели и не спал последние три ночи. Ему сообщили о них 29 октября — два человека сошли с рыбацкого судна в Портсмуте, не оказали сопротивления, назвали себя и попросили, чтобы их не передавали никому, кроме разведки. Названные имена заставили дежурного офицера снять трубку и позвонить в Лондон в два часа ночи.

Вилли Леман, начальник отдела гестапо. Рихард Зорге, начальник отдела политической разведки.

Леман сидел напротив и выглядел не как беглец, а как человек, привыкший к допросам, — только теперь он был на другом их конце. Пятидесяти четырёх лет, плотный, коротко стриженный, в костюме, который ему не шёл. Зорге был моложе и суше, с руками, которые он держал на коленях так, будто пришёл в гости.

— Господин полковник, — сказал Леман по-английски с сильным акцентом, но свободно, — позвольте мне сразу снять одно недоразумение. Вы, наверное, думаете, что мы бежали. Мы не просто бежали. Мы использовали созданную нами агентуру для встречи с теми, кто оценит наши знания. Это разные вещи, и от этой разницы зависит всё, что будет дальше в нашем разговоре.

Смит не изменился в лице.

— Продолжайте.

Леман чуть наклонил голову — жест, которым, вероятно, привык поощрять подчинённых.

— Тогда я скажу прямо, без обид и без ложной скромности. Мы не просим убежища. Убежище — это койка, паёк и человек, который раз в неделю заглядывает в дверь. Мы просим работу. И не вообще работу, а ту, которую умеем делать лучше многих в вашем ведомстве.

— В моём ведомстве, — повторил Смит ровно, — есть люди, которые двадцать лет делают эту работу. И, замечу, не переходили ни к кому в услужение.

— Разумеется, — согласился Леман без малейшей обиды. — И именно поэтому я не предлагаю вам заменить их. Я предлагаю вам то, чего у них нет.

Он поднял руку и стал загибать пальцы, неторопливо, как на совещании.

— Первое. Мы знаем, как устроен аппарат, в котором служили, не по донесениям, а изнутри. Кто с кем враждует, кто кого боится, где кончается приказ и начинается самодеятельность. Второе. Мы знаем людей — не фамилии из отчётов, а людей: их слабости, привычки, долги, любовниц, обиды. Третье. Мы знаем, где у русских слабое место. И, что важнее, знаем, тех, кто в Советском Союзе является агентом и сейчас законсервирован.

Смит откинулся в кресле.

— Значит вы можете нам помочь. Где в первую очередь?

— В Германии, — ответил Зорге, впервые подав голос. Голос оказался негромким и очень отчётливым, как у человека, привыкшего, что его записывают. — В Германии русские получили слишком много и слишком быстро. Аппарат, который строился для одной страны, теперь должен держать полконтинента. У них не хватает людей. Они ставят на места, где нужен опыт, людей с опытом партийной работы. Это разные вещи, господин полковник, и разница между ними — это мы.

— И вы предлагаете эту разницу продать, — сказал Смит.

— Предлагаем обменять, — поправил Зорге. — На то, что нам нужно.

— А именно?

— Четыре вещи, — сказал Леман, снова забирая разговор. — И я перечислю их по порядку, от простого к сложному.

Он развёл пальцы.

— Нам нужны документы. Не бумага, которую потом отберут. Настоящие британские документы на наши имена — или на те, которые вы сочтёте нужными. Мы хотим перестать быть тем, чем были, и стать тем, чем вы нас назовёте.

— Это решается не здесь, — сказал Смит.

— Я знаю. Я говорю о том, что это должно быть решено, — Леман не повысил голоса, но в нём появилась твёрдость. — Второе. Нам нужно жильё, в котором не будет вашего человека за стеной. Не из недоверия к вам — из уважения к нашей работе. Мы не сможем работать, если будем помнить, что каждое слово идёт в на бумагу под протокол.

— Вы сейчас сидите в комнате, где каждое слово идёт под запись, — заметил Смит.

— Я это учитываю, — Леман впервые позволил себе слабую улыбку. — Третье. Нам нужен доступ.

Смит поднял глаза.

— К чему?

— К тому, ради чего нас держат, — сказал Леман. — Вы не можете просить меня оценить сведения русских, если я не вижу, что у вас уже есть. Это как просить врача поставить диагноз по закрытой истории болезни. Нам нужно ваше доверие, доступ к вашей картотеке.

— Картотека, — повторил Смит.

— Не вся. Не целиком. — Леман поднял ладонь. — Я понимаю, как это звучит. Поэтому скажу иначе: мне нужен не архив, а доступ к нему. Сопровождение, кабинет, человек, который приносит папки и уносит их обратно. Я буду читать то, что мне покажут, и говорить вам, где, по моему мнению, требуется дополнительная проверка ваших агентов, а где достаточно обойтись всего несколькими вопросами.

Зорге добавил, глядя в стол:

— Начните с того, что касается Германии. Двадцатый, двадцать первый, двадцать второй годы. Ваши люди собирали это годами и, простите, не всегда понимали, что именно собрали.

Смит долго молчал. В кабинете было слышно, как за окном по Керзон-стрит прошёл автомобиль и стих.

— Вы понимаете, о чём просите? — сказал он наконец. — Доступ к картотеке перебежчика, пришедшего две недели назад. Я не смогу обосновать это ни одному человеку в этом здании.

— А вы не обосновывайте, — сказал Леман. — Проверьте.

Он произнёс это очень спокойно.

— Дайте мне три папки. Выберите сами — те, которые не жалко, где вы уверены, что знаете всё. Я прочту и скажу вам то, чего в них нет. Если скажу правильно — вы будете знать, что я стою того разговора. Если ошибусь — вы вернёте меня на койку с пайком, и мы расстанемся без претензий.

— Три папки, — сказал Смит. — И вы не выйдете из здания.

— Я и не прошусь.

— И четвёртое? Вы назвали четыре вещи.

Леман переглянулся с Зорге. Это было единственное за весь разговор движение, которое они сделали синхронно.

— Четвёртое — самое неудобное, — сказал он. — Мы просим не отдавать нас русским. Ни сейчас, ни потом. Ни в порядке обмена, ни в порядке вежливости на будущих переговорах.

— Об этом я не могу говорить даже с вами, — сказал Смит.

— Можете. Просто не хотите. — Леман впервые подался вперёд, и в его лице появилось что-то от человека, каким он был в кабинетах на Принц-Альбрехт-штрассе. — Господин полковник, я служил в ведомстве, где людей обменивали. Я сам подписывал такие бумаги. Я знаю, как это делается: находится человек, который говорит, что это неудобно, но необходимо; потом другой, который говорит, что время сейчас такое. Не дайте им повода произнести эти слова вслух. Если я вам нужен — мне нужна гарантия. Иначе вся моя готовность работать разбивается о первую же сводку, где будет написано, что русские интересуются двумя вашими гостями.

Смит смотрел на него, и впервые за утро что-то в его лице сдвинулось — не доверие, нет, но признание.

— Я не даю гарантий, — сказал он. — Я могу дать другое: пока вы полезны, вас не тронут. Это не то, что вы просите, но это то, что я могу сказать честно. И предупреждаю сразу: я буду проверять вас до тех пор, пока вы здесь. Неделю, месяц, год. Каждое ваше слово, каждая фамилия, которую вы произнесёте.

— Это правильный подход, — Леман кивнул без всякой иронии.

— И ещё одно. — Смит наконец взял со стола папку, до этого лежавшую нетронутой. — Я даю вам возможность работать. Но работать вы будете так, как скажу я. Не ваши методы, не ваши люди, не ваши приказы. Если я узнаю, что вы попытались завербовать кого-то в моём ведомстве, — а вы оба, я полагаю, попытаетесь, — на этом всё кончится в тот же час.

— Напрасно вы так обо мне думаете, — сказал Леман. — Я не стану вербовать ваших людей. Я предложу им то же, что предложил вам, — пользу. Это гораздо надёжнее, и они придут сами.

Смит закрыл папку.

— Три папки, — сказал он. — Послезавтра. К вам придёт человек, передадите ему свои записи. Не по памяти — по бумаге. Мне нужно видеть, как вы думаете.

— Бумага будет, — сказал Леман, поднимаясь.