Эмиссар (СИ), стр. 30

— А что делать? — пробормотал он, разглядывая содержимое. — Какие котлы выделили, под такие топки и делали.

На Ситке я сам требовал не задерживать отплытие. Посмотрел, что есть у мастеров, и решил: для начала хватит.

Начало наступило. Хватило ненадолго.

— С этим-то управимся?

Старик указал на груду сала:

— Если так снимать, тогда часть жира протухнет. Людей сменить, мелко резать, сразу в котёл. Что раньше сняли, то раньше топить.

Льда на всё не хватало.

— Лучшее мясо отбирайте, лёд и соль для него. Сало тоже держите в холоде, сколько сможете.

Я посмотрел за борт. Хороший кусок мяса съехал с туши, и под ним тут же мелькнула серая спина. Вот как я расскажу князю Со, что всю японскую торговлю скормили акулам?

— Если сало всё-таки испортится, топить отдельно, бочки помечать. Пойдёт в лампы — «Усилитель огня», так сказать. В ведомости отдельно учитывать, чтобы приказчик хорошим не объявил.

Старик подозвал ещё двоих к нарезке. На туше сменили работников. Тау вылез мокрый до нитки и немедленно принялся объяснять, как поймал товарища. Руки у него дрожали.

— От тебя кит не убежит, переоденься! Потом будешь принимать поздравления.

Из первого котла вынули вытопленные куски сала. На железной решётке с них стёк жир, после чего кочегар подбросил их в топку. Пламя поднялось, но огарки зашипели, повалил дым. Кочегар полез поправлять дрова и закашлялся. Следом закашлялся я.

— Не наваливай кучей! — крикнул капитан.

Матрос раздвинул остатки кочергой. Гореть стало лучше, зато из них капал жир — туда, откуда его уже никак не достать.

— Дрова вместо товара возить не хочется, — сказал я. — Кит должен и топливо давать.

— Воздуха им мало, — заметил боцман, присев возле печи. — И жир зря стекает. Сейчас не подлезть, на стоянке переделаем.

Попросил бумагу, но сперва пришлось оттереть руки: иначе весь список вышел бы одним жирным пятном. Записал про тали и котлы. Капитан добавил замечания о печи и убрал лист в каюту.

*.*.*

К вечеру неподалёку держалась только «Царица Савская»: Хвостов ждал, не понадобится ли помощь. Остальных предстояло догнать на стоянке в Орегоне.

Потом поменялось направление слабого ветра. Дым из салотопки потянуло к корме и в открытые люки. Через несколько минут на палубе появились жёны.

— Воняет, — сказала Моана.

Тея, отворачиваясь от печи, подтвердила:

— Воняет.

Нянька вышла с ребёнком на руках и что-то прокричала на своем наречии. Ефимка, слегка обвыкшийся в общении с ней, перевёл:

— Ваше сиятельство, в каюте нечем дышать! Дверь откроешь — несёт, закроешь — духота. Детям-то как? И платье провоняло!

Капитан велел прикрыть люки со стороны дыма и проветривать с другой. Жёны смотрели на меня так, словно печь следовало потушить вместе с её изобретателем.

— Вон Хвостов, — предложил я. — Переберётесь к нему до конца работы? Пока светло, лодка свободна.

— Нет, — немедленно ответили обе.

Нянька перестала качать ребёнка, Ефимка снова влез с переводом:

— Куда же мы от вас по чужим кораблям поедем?

— Ну, так воняет же!

— Так сделайте, чтобы не воняло!

Вот она, постановка задачи от заказчика. На Ситке я сам примерно так разговаривал с мастерами. Пришлось спуститься, снять забрызганную одежду и помочь переставить детские вещи подальше от двери.

Моана увидела мои красные от верёвки ладони, потянула к себе руку.

— Болит?

— Есть немного.

Она провела пальцем возле натёртого места и сердито посмотрела в сторону палубы.

Я поцеловал её в висок и вернулся наверх. Поскольку жёны никуда не собирались, Хвостова задерживать больше не требовалось. Отправил к нему лодку с благодарностью за готовность помочь, она успела вернуться до темноты.

Матросы зажгли фонари. Последнюю полосу приняли на палубу, работников подняли, цепи оставили держать тушу до утра. Люди слишком устали, чтобы продолжать пляску с ножами в темноте.

А у салотопки смена только начиналась. Огонь освещал кочегару лицо снизу: глаза пропадали под бровями, щёки и борода становились красными. Позади него человек с черпаком помешивал жир, на каждом крене отступая от края котла.

Кита почти не было видно. Свет доходил до жирных досок, выше вспыхивали красным нижние снасти. За бортом чернела вода, у туши серебрились небольшие, по сравнению с ней, плавники.

Матрос спал возле мачты, завернувшись в одежду. Другой сидел на пустой бочке, вытянув ноги. Из-за печи доносилась хриплая перебранка: решали, кто испортил утреннюю нарезку. Виноватым каждый раз оказывался отсутствующий.

Тау появился в сухой одежде и сел возле меня. У него в руке была миска с мясом. Черныш немедленно переместился к ученику и положил морду ему на колено.

— Этому не давай, — сказал я. — Он сегодня только лаял.

Пёс даже не повернул головы. «Не давай» он давно понимал и теперь притворился, будто распоряжение его совершенно не касается.

Маркизец отрезал кусок поменьше, подбросил, и Черныш поймал его на лету.

— Хороший кит, — заявил Тау.

— Хороший. Только тяжёлый очень.

В котле закончили очередную порцию. Остатки вынули, жир пропустили через полотно и осторожно перелили в бочку.

Я подошёл посмотреть. За день мы столько раз перетаскивали сало, меняли людей, возились со снастями — а теперь вот он, товар. В бочке поблёскивал жир. Можно грузить и продавать.

Ужин принесли прямо на палубу. Я ел, глядя на печь. Даже ложка казалась жирной, а плечо ныло при каждом движении.

Фонарь «Царицы Савской» ещё некоторое время был виден в стороне, потом исчез.

Мы остались со своим китом. Вахтенные следили за тушей и цепями; у салотопки до утра сменяли друг друга матросы. Когда я спустился поспать, жёны молча подвинулись, освобождая место. Только нянька за переборкой ещё раз вспомнила мою печь. Слов я не разобрал, но судя по интонации, числила она его исключительно по адской части.

*.*.*

Наутро разделку продолжили. Суеты стало меньше: люди уже знали, где вести кусок и кто держит концы. Старик охрип; распоряжения за него повторял боцман.

Сало подавали к котлам по очереди, отобранное мясо укладывали в бочки. Остальное уходило в море. Смотреть было обидно, но обработать всё мы не могли.

С усом тоже возились долго. Его очищали и складывали отдельно от жирного сырья. Тау попробовал согнуть одну пластину, удивился и принёс показать мне.

— Только не ломай, — предупредил я. — За эту штуку тоже платят.

Черныш обнюхал предложенный ему край, отвернулся и ушёл к настилу, где ещё резали мясо. Наш самый строгий оценщик снова предпочёл непосредственную пользу.

Когда наконец освободили тушу от цепей, остатки кита выглядели так, что женщинам и детям на них лучше было не смотреть. К счастью, костяк, лишённый жировых прослоек, быстро погрузился и начал тонуть, сопровождаемый в последнее путешествие силуэтами акул. Наш командир велел отойти подальше, матросы выбрали снасти, и «Гончая» медленно двинулась прочь.

Котлы ещё работали, но на палубе уже отмывали ножи и освобождали проходы. Перевёрнутую байдару осмотрели особенно тщательно. Её экипаж рассказывал о купании так, будто сам решил попробовать здешнюю воду.

Старик ходил возле бочек, недовольный потерями, боцман ворчал из-за талей. Зато китобои сияли: каждому записали по десять рублей за добычу.

Возле списка наград раздельщикам толпились русские матросы.

— Мне тоже двойную? — переспросил один.

Тау поднял два пальца. Матрос засмеялся, а ученик довольно хлопнул его по плечу.

Очищенный ус связали для укладки в трюм. Бочки с мясом стояли отдельно от жира. Всё это ещё надо довезти и продать, но товар уже был. Китовый промысел состоялся!

Капитан подошёл с моим листком.

— На первой стоянке начнём с талей. Котлов там не найдём.

— В Калифорнии закажем. А печь переделаем обязательно.

Из люка поднялась Моана. Она осторожно обошла мокрое место, подошла ко мне и сразу отступила на полшага.