Эмиссар (СИ), стр. 1

Дикий граф. Эмиссар

Глава 1

На подходе к Охотску Елисавета вдруг легла в дрейф. Я уже собрался спросить Сукина, чем не угодил её капитану русский берег, когда тот указал на мутную светлую воду у побережья.

— Мелко. Охотский порт очень скверно устроен, кругом отмели. Дождёмся прилива! — объяснил он.

Пришлось ждать, пока уровень воды позволит войти в гавань. Китайский капитан послал к нам лодку с толмачом: хотел знать, где его судну встать и кто будет принимать груз. Ответить на второй вопрос я пока не мог. А ответ на первый он проверил по своему разумению и только тогда повёл джонку следом.

Охотск действительно выглядел непрезентабельно. Свинцово-серое осеннее небо, и под ним — такие же серые домишки, окутанные сизым дымом. Только корпуса строящихся на местных верфях кораблей чуть оживляли этот унылый вид.

Сойдя на берег, я оставил суда на их капитанов, а сам отправился с грузовыми записями по купцам. Северцева рядом не было: у устья Амура я отправил его к Нерчинску, пока дорогу не заперла зима. Прежде он взял бы на себя весь торг, теперь же приходилось вспоминать, какие расходы мы уже внесли в книгу, а какие ещё только собирались сделать.

Купцы, как оказалось, толпились в местной портовой конторе. Как обычно бывает, местные воротилы тут же начали ломать меня по цене. Первый же, худой купчишка с аккуратно подстриженной бородой заявил:

— По рублю за пуд, Ваше сиятельство. Двести пудов возьму хоть сегодня.

И смотрит, гад. А глаза добрые-добрые. Понятное дело. За такую цену я бы тоже любого полюбил.

— По рублю? А продавать почём собираетесь?

— Как Господь даст.

— Может Господь и мне чего-то даст? Скажем, три рубля за пуд?

Начали торговаться. Но этот тип — звали его, кстати, Прохор Лукич, — не уступал ни на грош.

Нормально. Китаец протащил свою джонку через полморя, мы провели оба судна у Сахалина, сделали нехилое такое географическое открытие… а теперь этот благодетель предлагал мне едва покрыть расходы на закупку и перевозку.

У Гаврилы Емельяновича, краснощёкого здоровяка в распахнутой шубе, разговор вышел ненамного длиннее. Тот обещал взять триста пудов. Цену, что характерно, назвал ту же самую, тютелька-в-тютельку.

— А две тысячи?

— Помилуйте, куда мне столько? Зима на носу. Вы погодите до весны, Ваше сиятельство.

— До весны сами погодите. С покупкой.

Забрав образец, я вышел на улицу. Под сапогами хлюпала охотская грязь, от моря тянуло таким холодом, что хотелось немедленно вернуться в Калифорнию. Утром мы стали на якорь, и я первым делом отправился искать покупателя. На русскую землю сошёл в отличном настроении. Теперь хотелось кого-нибудь обругать, а может быть, и на дуэль вызвать.

Десять тысяч пудов! И зерно хорошее, сухое. Продавать его здесь можно было по четыре рубля, а то и по пять. Конечно, не всю партию сразу. Но рубль, который предлагали мне, был уже откровенным хамством.

Я обошёл ещё несколько купеческих домов. Просо всюду рассматривали охотно, но стоило заговорить о цене, как мне опять предлагали рубль за пуд. Хоть бы для приличия кто-нибудь гривенник накинул!

У очередного покупателя я решил немного приврать:

— А мне Прохор Лукич два рубля даёт. Что же я вам за рубль отдам?

Купец расхохотался.

— Ни в жисть не поверю! Да чтобы Прохор Лукич за просо два рубля дал? Не бывать такому, Ваше сиятельство!

— Сами у него спросите.

— Чего ж спрашивать? Знаем мы Прохора Лукича!

Он всё ещё посмеивался, когда я забрал свой мешочек. Даже вид делать не стал, будто опасается упустить выгодную покупку.

Сговорились, сукины дети! У всех одна цена, и каждый уверен, что сосед больше не предложит. Рассчитывают, что мне некуда деться с двумя гружёными судами и придётся уступить.

Ну, уж хрен. Можно пока сложить хлеб в амбар, а с продажей разобраться позже. Китайца пора было отпускать: он свою работу выполнил и не нанимался торчать здесь до весны.

Однако с поисками склада дело застопорилось. Нам раз за разом отвечали, что свободного места нет. За одними воротами действительно виднелись груды товара, другие хозяева даже открывать не желали.

— Всё занято, Ваше сиятельство. Под самую крышу!

К середине дня я приметил возле пристани большой амбар под добротной тесовой крышей. Пожалуй, лучший из всех, что мы сегодня видели. У широких ворот работали грузчики.

— А это чьё хозяйство? — спросил я у встречного.

— Российско-американской компании.

Я повернул к амбару, нашел тут приказчика.

— Кто у вас хлеб закупает? Мне с ним поговорить надо.

— А сколько хлеба-то? Сто пудов, двести?

— Десять тысяч.

Приказчик вылупил на меня глаза.

— Тыся-а-ачь? Ну, это к самому важному начальству вам надоть! Михаил Матвеевич нынче в конторе. Ежели не уехал к начальнику порта.

— Какой Михаил Матвеевич?

— Булдаков. Первый директор наш.

Вот это да! Сам Булдаков в Охотске? Я знал, что он сидит в Петербурге, и рассчитывал в лучшем случае передать ему письмо с оказией. А тут можно было просто пройти за амбар и постучать в дверь.

— Доложите, что граф Толстой желает его видеть.

Приказчик указал мне на крыльцо. На ступеньках пришлось соскрести с сапог налипшую грязь. Мешочек с просом я держал в руке и теперь очень надеялся, что не зря таскал его по городу.

Из кабинета послышалось:

— Толстой? Фёдор Иванович? Что же вы его в сенях держите! Просите немедленно!

Булдаков встретил меня посреди комнаты. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с коротко остриженными седеющими волосами, он протянул мне обе руки.

— Наконец-то! Михаил Матвеевич Булдаков. Рад знакомству, граф. Очень рад!

— Взаимно. Признаться, не ожидал застать вас в Охотске.

— А я не ожидал увидеть здесь вас! Садитесь, прошу. Да бросьте вы этот мешок, никуда он не денется.

Просо отправилось на подоконник, меня усадили возле стола. Хозяин велел подать чаю и сел напротив.

— Молодой какой! По письмам Александра Андреевича я вас совсем иначе представлял.

— Баранов жаловался?

— Хвалил! Да как хвалил! Хотелось самому посмотреть, что за человек у него объявился. С колошами воюет, пленных возвращает, хлеб добывает… А ведь вам и четверти века нет?

— Пока не успел.

— Надо же!

Он выдвинул ящик и достал связку писем. Несколько листов были исписаны знакомым барановским почерком.

— Здесь про вашу первую войну на Ситке. Александр Андреевич ранен, приступ отбит, крепость взять не могут. А вы ночью подбираетесь к колошам и стреляете их вождя Скаутлельта из штуцера. После чего они бросают укрепления и уходят!

— При свете дня я бы к ним не подобрался.

— Ещё бы! Ведь убить могли!

— Они пытались, Михаил Матвеевич.

Булдаков оторвался от письма. Несколько мгновений он разглядывал меня, а потом рассмеялся.

— «Пытались»! Хорош ответ. Баранов пишет, что вы ему после этого ещё и стены крепости перевезти предложили. Брёвна-то готовые, чего их жечь!

— Хорошие были брёвна. Жалко.

— Вот именно! У нас там на всякое дело людей не хватает. Срубить, вывезти, поставить… А тут столько леса уже собрано! В других руках всё пошло бы огню на потеху.

Я откинулся на спинку кресла. Нравился мне этот Михаил Матвеевич. Пока из его рассказа получалось, что на Ситке объявился совершенно замечательный граф, и возражать не хотелось.

Слуга принёс чай и тарелку с нарезанным хлебом. Я взял кусок, а хозяин уже нашёл следующее письмо.

— А потом тот английский разбойник! Как его… Бриггс. Триста тысяч за наших пленников захотел. Вы ведь к нему на борт сами пошли?

— Фамилия капитана была Хейг. Но вы правы, все переговоры вёл суперкарго Бриггс. И мне надо было взглянуть, кого оно привезли.

— Александр Андреевич пишет, вы так его прижали, что всех отдал без выкупа. Ни копейки не получил!

— Ему оставили корабль. Он и этому в конце обрадовался.