Эмиссар (СИ), стр. 25

— Пока не сговорились.

Я рассмеялся и велел заканчивать. Рыжий мигом вернулся к покупателю. Мне же из дверей махнул Архипыч, уже приготовившийся отчитываться о состоянии здешних дел: на столе ждали тетрадь и связка ключей.

— Давно они так?

— С тех пор, как прибыли. Иван рыбой заведует, Савва ему помогает. Что для Компании — Александру Андреевичу отдают. Остальным сами торгуют.

— И хорошо?

— Раз идут к ним, значит, хорошо.

Старик провёл меня к кладовой. На полках стояла посуда, мешки убрали подальше от двери, а бочки пометили углём. Здесь хранили припасы для нашего дома и людей, которые ели из отдельного котла. Спиртное держали за другой дверью. Показывая замок, дядька не удержался и похвалил Митрича, оставшегося на хозяйстве на время его отсутствия, за исправные расчёты.

— Тогда на что Баранов жалуется?

— За работу они долю спрашивают. А он им жалование назначает.

— Какую долю?

— Выплату доли графа Толстого.

— Ого! — присвистнул я. — А они не скромничают.

— Вам бы с ними поговорить.

Вчера Александр Андреевич выразил ту же мысль куда крепче. Я попросил позвать Ивана, а пока решил поставить задачу своему камергеру:

— Останешься здесь на хозяйстве, Архипыч.

— А вы опять в море?

— Корабли готовы. Груз соберём и пойдём.

Он явно собирался возразить, но во дворе загрохотало. Черныш сунулся между торговцами, тлинкит отступил и едва не опрокинул ящик. Савва ухватил его за край, прижав локтем табак.

— Вот видишь? Без тебя тут всё растащат. И первым — мой пёс!

Дядька нахмурился, хотя по глазам было видно, что ему смешно.

— Будто я не знаю, что собаку вы не оставите! А кто за вами смотреть будет? Хоть Ефимку с собой возьмите.

— Это само собой, а вот хозяйство тебе поручаю. Если чего не хватает, с Барановым говорите. Не справитесь вдвоём — пишите мне.

— Не извольте беспокоиться! Не подведём.

Произнёс он это решительно, даже ключи переложил поближе к себе. Гребцов я забирал, тех, кто учился у кузнецов и других мастеров, оставлял. Старик должен был передать им распоряжение продолжать работу и разобраться, кто чем недоволен, прежде чем опять вмешается управляющий.

Когда я вернулся к столу, Рыжий уже стоял в дверях с Иваном. Солильщик прижимал к животу завёрнутую в холстину посудину и пропустил товарища вперёд.

— Ну, садитесь. Что за штучки вы тут вытворяете?

— Вы сами в Калифорнии говорили, что чувствуете за нас ответственность! Вот и мы чувствуем, что мы — ваши люди, а не Компании!

Савва ответил без запинки. Видимо, речь приготовил заранее.

— А доля тут при чём?

— А сами судите!

Он указал на свёрток. Иван осторожно поставил его на стол, развернул ткань и снял крышку. Под ней оказались две мисочки с белым веществом.

— Ямчуга, Ваше сиятельство.

— А это?

— Сода.

Я подвинул к себе мисочку. Кристаллы пересыпались по дну, на драгоценность, из-за которой стоило ссориться с Барановым, они не походили.

— Где взяли?

— Сделал.

— Сам?

Иванов кивнул, а Рыжий уселся поудобнее.

— Вы сперва послушайте, Фёдор Иванович. Такого ещё не было!

Короче, началось всё с соли. Лангсдорф уверял, что горечь лучше убирать содой, а Иван упирался: он своим способом давно работает, рыбу хвалят, покупатели идут. Учёный, однако, не отстал и даже добыл немного соды из пепла водорослей.

— Принёс ему: попробуй, говорит, — рассказывал Савва. — Этот попробовал. День молчал. На другой день ещё раз попробовал. А потом уже к Александру Андреевичу пошёл.

— И что сказал?

Иван поморщился.

— Что «да, с содой лучше вкус получается!»

Я припомнил вчерашнюю сельдь.

— Хорошо ведь получилось. Чего морщитесь?

— Он и тогда морщился! — обрадовался Рыжий. — Другие едят, похваливают, а этот сидит словно на поминках.

— Да ты рассказывай, а не…

— Он даже к батюшке ходил, исповедовался, тот епитимью наложил, да не помогло!

Я расхохотался. Солильщик покраснел, но Савва уже не мог остановиться.

— Всё ему не по себе! Давно, говорит, дело знаю. А тут господин учёный пришёл и поправил. Оно, конечно, на пользу, да всё равно обидно!

— За языком следи, — буркнул Иван.

— А что я не так сказал?

— Лишнего много болтаешь!

Рыжий хотел добавить ещё что-то про исповедь, но товарищ так на него посмотрел, что я поспешил вмешаться.

— Ладно, с солью понял. Селитра откуда взялась?

Иван охотно вернулся к посудине. После того случая он стал прислушиваться к Лангсдорфу. Держался поблизости, когда тот беседовал с другими, приносил что-нибудь попробовать и задерживался, будто ждал похвалы.

— Я ему говорю: пойдём, дело есть, — жаловался Савва. — А он: погоди, сейчас. И опять слушает. Иногда уж и людей всех проводили, а этот всё сидит.

— Ты сам потом спрашивал, что говорили.

— Спрашивал. Мне ж тоже интересно.

Как-то Иван услышал, что учёный сетует: «Из колониальной селитры и поташа можно хорошую делать. Жаль только химика не хватает!»

Вот тут солильщику и захотелось «теоретиков превзойтить!»

— Спрашивал у него, как именно?

— Бесполезно, вашсиясь, я и пробовать не стал. Он же слова в простоте не скажет! Скрывать не будет, только простому человеку его речей не понять.

Савва одобрительно хмыкнул. Я перестал крутить мисочку.

Иван начал с того, что знал по своему ремеслу, а дальше действовал, как в голову пришло. Что-то заметил в посуде, решил попробовать иначе — и получилось. Объяснить, почему делал именно так, он не мог. Снова принялся рассказывать, запутался и потянулся к образцам, словно они могли сказать за него.

— Вот, Ваше сиятельство. Результат есть, способ теперь ведом. Берём колониальную селитру и поташ, варим по моему рецепту и получаем ямчугу, годную для пороха и соду. Но объяснить, почему это работает — не сумею.

Рыжий не выдержал:

— Я проверял, вашсиясь! Порох с его ямчуги добрый выходит, почти как заводской!

— Да не ори ты!

Савва пригнулся, понизив голос. Я покосился на дверь: Архипыч вышел по моему поручению, остальные занимались во дворе.

— Закрой её!

Рыжий живо исполнил и, вернувшись, придвинул стул совсем близко.

Учёные рассказывали мне про переделку колониальной селитры, но сами не брались. Я тогда решил, что займёмся, когда найдётся человек, понимающий в этом больше, чем они. Даже попросил письма разослать, чтобы такого человека отыскать. А Иван взял и сделал! Без приглашённого химика и без всего того хозяйства, которое я уже успел вообразить.

Соду он проверил в знакомой работе. Соль выходила не хуже той, которую очистили принесённым Лангсдорфом веществом. Об этом мой солильщик говорил уверенно, когда же я вернулся к селитре, снова замялся.

— Вещества взял те те, что господин учёный называл, — пояснил он. — А ему показать не решился.

— Ещё сделаешь?

— Да запросто! — уверенно ответил он. — Поташ я же сам и делаю, дрова и вода — не проблема! Котёл нужен отдельный, побольше. И колониальная селитра. Старый-то запас частично израсходовали, а остаток Баранов на складе запер и не выдаёт.

— Кто в курсе?

Они переглянулись.

— Только мы двое, — ответил Савва. — Теперь и вы, вашсясьво.

— Александру Андреевичу не говорили?

— Ждали вас.

Я откинулся на спинку стула. В голове уже толпились закупки на юге, мешки дешёвой селитры, собственное производство. Переделывать её по способу Ивана выходило куда проще, дешевле и быстрее, чем предлагали учёные. Да ещё соду получим — а от неё много пользы можно получить, а не только соль улучшать: мне помнилось, что она для стекла требуется и мыловарам. А в крайнем случае — продадим.

Рыжий наблюдал за мной, едва сдерживая улыбку.

— Ну?

— Молчок пока! Тайна!

Савва просиял.

— Знаем, Ваше сиятельство! Для того и не болтали.

— И дальше не болтайте. Образцы заберу. Показать надо, но про способ никто от меня не узнает.