Эмиссар (СИ), стр. 17

— Вы, сударь, в самом деле, в Америку желаете? — окликнул лейтенанта пожилой офицер. — Или только языком нынче за океан сходили?

Молодой офицер выпрямился.

— Желаю. Если назначение будет, хотел бы на Ситке у графа послужить!

— Есть и другая возможность. Иван Андреевич Толстой людей сыну в помощь собирает. Поговорить с ним хотите?

— Почёл бы за честь.

Пожилой моряк попросил сослуживца:

— Передай Ивану Андреевичу его имя. Пусть сам посмотрит, на что годен.

Рыжеусый умолк, словно и для него ещё могло найтись место в этом разговоре, но лейтенант уже подошёл к столу старших:

— А когда мне можно к нему явиться?

Глава 7

Интерлюдия

Дом Петра Александровича Толстого

Недаром люди говорят, что «встречают по одёжке»! Да ведь не только при первом знакомстве важен внешний вид. «Взять вот меня!» — думал граф Иван Андреевич Толстой. — «Знают меня в Петербурге, давно знают. Но свалилось на меня Федькиными стараниями нежданное богатство — и пришлось потрудиться, чтобы выглядеть соответствующе! Карету заново покрасить, позолотой и лаком отделать, подвеску на новую заменить. И лошадок сменить, да платить, не скупясь — за породу, стати и срочность».

А как же иначе? Никак нельзя! Иначе в свете начнут шептаться, дескать скуп стал граф. Или того хуже — усомнятся в новом статусе. Люди так устроены, плохому они верят охотнее. А с таким сыном, как Федька, — так и втрое быстрее.

Вот и пришлось стараться. Обивку в карете тоже сменили, но главное — раздобыл он на запятки кареты двух лакеев-арапов, статных, как положено при такой службе. Правда, русского языка пока почти не понимают, приходится им по-английски командовать.

Опять же, а куда деваться? Ведь об экзотической жене Федьки не только в столичном свете, а почитай по половине Империи шепчутся. Одни твердят, что она — «дикарка некрещённая» и брезгливо кривят губы, другие романтично шепчут: «Принцесса! Дочь короля!»

И никуда не денешься! Хоть со времени возвращения «Невы» прошёл уже почти месяц, но о Толстых в Петербурге продолжали говорить. Иван Андреевич привык, что его останавливают ради вопроса о сыне, и уже научился различать тех, кому нужны американские дела, от тех, кому нужна островная принцесса.

В доме Петра Александровича его встретила пожилая княгиня с дочерью, собиравшиеся уезжать. Слуга уже принёс им верхнюю одежду, но, услышав имя сенатора, княгиня оставила дочь поправлять ленты и вернулась в гостиную.

— Иван Андреевич, вы получили новое письмо? Пётр Александрович от нас что-то скрывает!

— От сына давно не было. А что он скрывает, я пока и сам не знаю.

— Когда ваш Фёдор Иванович возвратится, вы непременно привезите его к нам. Непременно! Мы все желаем с ним познакомиться.

— Я передам, — обещал отец.

— И супругу, если она приедет, — добавила дочь княгини. До того девушка помалкивала, занятая лентами, теперь смотрела на сенатора прямо и с таким любопытством, что мать даже не стала её останавливать. — Скажите, она вправду принцесса?

— Дочь островного владетеля. Моана её зовут.

— Какое прелестное имя! У нас спорили, не выдумали ли всё это моряки.

— Есть у меня внуки, — с удовольствием сообщил Иван Андреевич. — Их уж наверняка не моряки выдумали.

Княгиня рассмеялась, попросила передать супруге сенатора поклон и, наконец, позволила слуге проводить их к выходу. Пётр Александрович дождался, пока за гостьями закрыли дверь.

— Я недавно имел разговор с государем. По поводу твоего сына.

Сенатор, ещё не успевший снять перчатки, замер посреди гостиной.

— Что опять?

Генерал, устроившийся на диване с таким удобством, какого не позволил бы себе при посторонних, явно забавлялся, видя, как родич насторожился.

— Да садись ты. Чего столбом стоишь? Не за тем я тебя позвал, чтобы стращать.

Предложенное кресло было большим и мягким, в нём можно было дожидаться весьма дурных известий, не опасаясь ещё и за собственную поясницу. Сенатор уселся, не выпуская перчаток из рук.

— Я не пугаюсь, а интересуюсь, что там Федька ещё учинил.

— Много хорошего, как оказалось. Государь доволен.

— Это я уже слышал. Но о чём именно вы говорили?

— О том, как иной раз следует с молодыми людьми обращаться. Ты всё горячился, а я сразу видел, что парень дельный. Надо только ему дело найти, по нраву и силам.

Пётр Александрович рассказывал обстоятельно, словно родичу было невдомёк, как его сына отправили в плавание. По словам генерала выходило, что это он ловко подтолкнул «дельного шалопая на путь, где его буйство государству большую пользу принесёт». Государь такой расчёт одобрил.

Иван Андреевич слушал с возрастающим удовольствием. Память у него была хорошая: Федькины выходки и то, как пришлось сына спасать, ещё не забылись. А другой Фёдор ехать вокруг света вовсе не желал. Особенно приятно было слышать, что по нынешней версии всё это составляло один обдуманный замысел генерала.

— Стало быть, ты ещё тогда знал, что он в Америке за дело возьмётся?

— Предполагал. Куда ему деваться-то? Там простору много, а скучать некогда.

— Так ведь и там мог дров наломать.

— Мог! — охотно согласился хозяин. — Только здесь он ломал бы непременно. А там, глядишь, из тех дров дом выстроит.

— И ты об этом государю рассказал?

— Разумеется, но не такими словами. Что же касается Федькиного отправления, я признался, что старательно отводил глаза, когда тот с моим сынишкой местами поменялся.

Сенатор не стал спрашивать, как удалось ничего не заметить. Слишком хорошо помнил, каких хлопот стоила всем эта подмена. Однако спорить с полезной версией давних событий было бы глупо. Пётр Александрович помог ему тогда, а теперь ещё и государю объяснил, почему помощь оказалась уместной.

— Спасибо тебе. И за прежнее, и за нынешнее.

— Пустое! — Генерал отмахнулся, по всему видно, довольный тем, что благодарность всё-таки прозвучала. — Государь и так премного им доволен. Камергер Резанов что-то такое ему рассказал, что никто больше не знает. И, кстати, просил за твоих внучку со внуком, чтобы их законными признали.

Иван Андреевич перестал улыбаться.

— Сам просил?

— Сам!

— Вот как… А с чего он так о моих внуках печётся?

— Он им восприемником при крещении стал. И своим именем поручился, что записано в приходской книге. Так что, считай, внуки твои ему теперь родня. Навроде племянников.

Сенатор попытался представить важного Николая Петровича с Федькиным мальцом на руках. Младенец наверняка тянулся к расшитому воротнику: с ними ведь так бывает, сам помнил. И девочку камергер крестил. Обоих. Потом ещё просить за них пошёл, хотя уж кому-кому, а ему в Петербурге своих забот хватало.

Отец помолчал, разглядывая шов на перчатке, которую всё ещё сжимал в руке. Прежде за сыном приходилось просить самому. Теперь просил камергер, да ещё по собственному почину.

— Дети здоровы?

— Когда Николай Петрович оттуда уезжал, были здоровы. Иначе сказал бы. Ты лучше сам с ним поговори.

— Поговорю.

Иван Андреевич убрал, наконец, перчатки. Не хотелось, чтобы родич заметил, насколько его обрадовало это известие. Впрочем, Пётр Александрович смотрел достаточно внимательно, и скрывать что-либо было поздно.

— А государь что ответил?

— Прошение принято. Решения пока нет. Я за ним присмотрю.

— Присмотри. Надо, чтобы всё оформили, как следует. А то у Федьки, сам знаешь: сделано — и ладно. Что потом бумаги понадобятся, это уж чужая забота!

— Теперь есть, кому о ней побеспокоиться.

Сенатор решил поговорить с камергером сам. Резанов, конечно, человек весомый, и такое заступничество многого стоит. Про бумаги расспросить — это само собой, а ещё послушать, как там дети. Письмо есть письмо, живой человек расскажет то, о чём Федька написать не догадался.

Пётр Александрович развернул лежавшую возле него бумагу. Иван Андреевич сперва принял её за очередной счёт, но на листе увидел берега и остров.