Эмиссар (СИ), стр. 11

— Ваше сиятельство!

Игнат присел рядом, стараясь говорить тихо.

— Молодёжь напилась, будьте осторожнее! И другим скажите.

— Подерутся?

— Не о том речь. Насчёт женщин.

Проводник объяснил: хозяева иной раз приглашают почётного гостя к своим женщинам. К кому можно идти, решает конкретная семья, с замужними следовало особенно смотреть, кто и зачем зовёт.

— Не страшно! — пробормотал я. — Доводилось уже!

— А незамужние сами выбирают. Только у них тут сейчас веселье, наши тоже разошлись. Уже чужую одёжу примеряют.

— Ну и ладно!

— Ладно-то ладно. После пунша ещё перепутают чего. Я уж лучше заранее скажу.

Мне хватало забот без этого «возможного конфуза». Подозвав своих, я предупредил их самым понятным образом:

— Сами ни к кому не лезьте! Ну, а уж если девка захочет и сама приставать начнёт… Тут и вопросов не будет!

Вскоре хозяин заговорил с женой и обратился к переводчику. Приглашение оказалось именно таким, как я успел подумать, только касалось оно не хозяйки.

— Невестка, — тихо сказал Игнат. — Сына его жена. Хозяин так решил. Муж не против.

Женщина, слышавшая разговор, спокойно встретила мой взгляд и сама приподняла полог у входа. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо узкое, скулы высокие, глаза тёмные и совсем не бегающие. Волосы заплетены туго, на лбу выбилась одна прядь. В меховой кухлянке она казалась шире в плечах, чем была на самом деле. Когда полог упал за спиной, и кухлянка осталась у входа, выяснилось, что под ней женщина ладная, крепкая и, чёрт возьми, красивая: без пудры, без жеманства, с тёплой кожей, умелыми ласковыми руками и прочими частями тела.

Мы сразу перешли к делу. А когда дело дошло до самого интересного, я, видавший и весёлые дома, и пномпеньские номера, на секунду потерял всю свою бывалость. «Там» оказалось удивительно узко, туго и тепло, совсем не так, как я привык.

В разгар процесса полог за спиной шевельнулся и внутрь, пригнувшись, вошёл сын хозяина. Муж, стало быть. Меня это несколько напрягло. Чукча, однако, вовсе не собирался скандалить. Совершенно невозмутимо он сел у самого входа, подобрал под себя ноги, достал трубку и набил ее табаком, — явно моим, подаренным утром его отцу. Прикурив от жирника, он выпустил дым в низкий полог и устроился смотреть с таким видом, с каким в ложе смотрят недурной спектакль.

На секунду я остановился.

— Ты чего вылупился?

— Интересно, однако, — невозмутимо произнёс тот.

И совершенно спокойно сказал жене несколько слов по-чукотски. Она коротко что-то ответила, даже улыбнулась уголком губ и вернулась к процессу. Муж у входа попыхивал трубкой, изредка ронял жене слово и получал ответ. Подбадривал он или обсуждал, пойдёт ли дело на пользу дому, осталось без перевода. Игнат за пологом благоразумно не появлялся.

Когда всё кончилось, она накинула на плечи мех, муж выбил трубку о камень и вышел с видом человека, достойно исполнившего свой долг.

— Присмотрите за нашими, — попросил я капитана, выбравшись к огню. — Чтобы к утру хоть половина была годна к работе.

— Постараюсь сохранить всех, Ваше сиятельство, — сухо ответил Сукин. — Шлюпку пришлю к рассвету.

Оставив со мной матросов, капитан отправился к воде. На корабле работы хватало и ночью. У меня в ушах всё ещё стояло спокойное «интересно, однако», и спорить с ним было уже поздно

Проснулся я с больной головой и сперва решил, что брусничный пунш оказался крепче, чем следовало. Потом понял, что во рту сухо, а глаза щиплет так, будто я всю ночь смотрел в дымовую трубу.

Жирник за пологом чадил, а плотная покрышка удерживала дым возле спящих. Тэвъян, уже поднявшийся, приоткрыл наружный вход. Хозяйка занялась сбившимся фитилём.

Женщина ещё звала меня к угощению, а я уже выбирался наружу, едва не запутавшись в одежде.

Про жилища «приморских» я успел составить лестное мнение и теперь поспешно его пересматривал. В тёплом пологе хорошо, пока остаётся чем дышать.

Ничего, Поплавский и после более тяжёлых ночей умел выходить к партнёрам с улыбкой. Подумаешь, «дыма надышался». На ногах держусь, поговорить сумею. Значит, продолжаем «обаять».

Первым на работу вышел Черныш. Пока я пил горячий чай, вокруг него собралась целая стайка ребятишек. Взрослые тоже остановились посмотреть, что делает чужая собака, которой хозяин разговаривает почти как с человеком.

По команде пёс сел, лёг, а потом терпеливо держал кусок мяса на морде, кося глазами так уморительно, что женщины засмеялись. На слово «можно» подбросил угощение и поймал пастью.

Тэвъян помог поставить вдали от жилищ толстую доску. К ней я вышел с топорами, оставив привезённый штуцер возле матроса.

Первый топор вошел, как следует, второй лёг чуть ниже. Третий я посадил рядом с первым. Кэйву перестал смеяться и подошёл рассмотреть доску.

В качестве мишени для стрельбы выбрали светлый обломок дерева и укрепили его у пустого склона, куда никто не ходил. На нём углём нарисовали чёрный круг. Игнат отвёл зрителей за меня, а матрос проследил, чтобы ни дети, ни собаки не побежали в сторону цели.

Расстояние было таким, что с обычным гладкоствольным ружьём я бы не стал выпендриваться. Нарезной Бейкер давал совсем другие возможности.

Прежде чем заряжать, я дал Тэвъяну рассмотреть нарезы. Отойдя от охотника, отмерил порох и вложил пулю с промасленным лоскутом. Шомпол шёл туго; Кэйву вытянул шею, наблюдая за работой.

— Оттого и летит точнее, — объяснил я проводнику. — Только заряжать труднее. Пуля плотно идёт.

Приложившись, я выбрал середину круга. Выдохнул. Кремень высек искры, у полки вспыхнул порох, и грохот выстрелараскатился по берегу.

Кэйву сорвался первым, но старший гарпунер придержал его за плечо, пока я не опустил оружие. Потом к цели побежали сразу несколько человек. Вернулись с деревяшкой, торжественно поднятой над головой.

Пуля прошла через круг, чуть в стороне от середины. Хозяева передавали друг другу мишень, просовывая палец в пробоину. Для человека, которому утром хотелось лечь и умереть, весьма неплохо.

— Такое ружьё отдашь, однако? — спросил старший гарпунер.

— Это моё. На обмен другие привёз, без нарезов. Зато их заряжать легче.

Охотники ответили собственным показом. Тэвъян метнул гарпун в свёрнутую шкуру так сильно, что она сдвинулась, а молодой попал следом, уже без прежней суеты.

Наконечник держался в гнезде свободно. Вдавив его в плотную шкуру, хозяин вытащил древко и потянул за ремень. Оставшаяся внутри деталь развернулась поперёк. Вот она, штука, ради которой мы тащились на север.

— И обратно не выходит?

— Плохо войдёт, выйдет, однако. Хорошо войдёт, держит, однако.

К ремню привязали надутый кожаный поплавок и бросили его на воду. Он оставался хорошо заметным на мелкой волне.

Мы выменяли два гарпуна с ремнями и поплавками. Одного ножа оказалось мало: хозяин потребовал ещё табаку, сославшись на хороший ремень. С собственной товарной ценой он был знаком прекрасно.

— Давно железо у вас покупают?

— Давно уже, — ответил Игнат. — Сколько себя помнят. А раньше и в набегах добывали!

В общем, это я уже заметил. Здешние ножи и топоры были в хорошем состоянии. Железо знали достаточно, чтобы отличать годное от дряни. Готовое ружьё интересовало хозяев гораздо больше медной побрякушки.

— Ну что, покажете завтра охоту? Если погода позволит. За выход заплачу отдельно.

Старший снова ответил отказом. Игнат передал его слова:

— Поздно выходить ради гостей, однако. Байдары можно потерять, однако.

— Добавим ружьё. И пороха к нему.

Предложение выслушали и снова отвергли. Кэйву полез спорить, но старик его одёрнул. Я начал злиться: подарки приняты, за снасти заплачено, а кита мне по-прежнему показывают только в котле.

— Спроси его прямо, сколько хочет.

Тэвъян подозвал женщину, помогавшую вчера с пуншем. Та указала на двух детей возле яранги и их отца, одного из гребцов.