Сибирский эшелон (СИ), стр. 7

Тело бережно вынесли из вагона — товарищи погибшего, помрачневшие, притихшие, сами несли носилки до небольшого станционного помещения, где предстояло дожидаться дальнейших распоряжений начальства.

Иван Павлович, наблюдая за этой скорбной процессией, чувствовал, как внутри у него нарастает глухое, тяжёлое беспокойство — открыть ли сейчас всю правду милиционеру, настоять на более тщательном расследовании? Но что-то удерживало его от немедленных действий — то ли недостаток доказательств, то ли смутное, безотчётное ощущение, что дело это куда серьёзнее, чем кажется на первый взгляд, и раскрывать карты раньше времени не стоит.

Поезд меж тем по-прежнему стоял — паровоз, как выяснилось, требовал серьёзного ремонта: не то лопнула какая-то важная деталь, не то попросту не хватало исправных частей, и станционный механик, чумазый, злой как черт, только разводил руками, обещая управиться «часа через два, не раньше, а то и все четыре».

Пассажиры, привыкшие уже к подобным задержкам, разбрелись кто куда — одни отправились на поиски кипятка, другие просто прохаживались вдоль путей, разминая ноги перед новым отрезком утомительного пути.

Иван Павлович, воспользовавшись наконец случившейся заминкой, отвёл Сорокина в сторону, подальше от лишних ушей — туда, где у самого края перрона возвышалась старая, покосившаяся водонапорная башня, отбрасывавшая длинную утреннюю тень.

— Артём Игнатьевич, — тихо произнёс он, убедившись, что их никто не подслушивает, — мне нужно сказать вам нечто важное. То, что я не решился произнести при всех.

Сорокин остановился, вопросительно взглянув на доктора, и весь его вид разом переменился — обычная сдержанная невозмутимость сменилась цепким, острым вниманием человека, привыкшего мгновенно улавливать любую значимую деталь.

— Слушаю, — коротко произнёс он.

Иван Павлович, оглянувшись ещё раз по сторонам — не подслушивает ли кто из праздно бродящих по перрону пассажиров, — заговорил тихо, но твёрдо.

— Этой ночью тот самый солдат, которому я помощь оказывал, разбудил меня. Пришёл в тамбур, поговорить наедине. Сказал, что узнал Верейского.

— Узнал? — Сорокин чуть прищурился. — Откуда?

— Он в плену у колчаковцев в девятнадцатом году побывал, под Челябинском. И утверждал, будто Верейский там не просто офицером охраны служил, а вёл допросы. Пытал пленных красноармейцев лично. И расстрелами, по слухам, тоже занимался, когда пленные оказывались несговорчивыми.

Сорокин молчал, обдумывая услышанное, лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы, машинально сжимавшие потухшую трубку, чуть напряглись.

— И вот теперь, — продолжал Иван Павлович, понижая голос ещё больше, — этот самый солдат найден мёртвым. Якобы во сне, якобы сердце не выдержало. Но я, Артём Игнатьевич, врач, я осматривал тело внимательно — и это не сердечный приступ. А удушение. Кто-то приложил ему подушку или мешок к лицу, пока он спал, и держал, пока не перестало биться сердце. Мелкие кровоизлияния в глазах, характерная синюшность вокруг рта — верные признаки.

Сорокин на мгновение застыл, глаза его сузились, а лицо приобрело то самое жёсткое, хищное выражение, которое доктор уже видел вчера во время короткой стычки с пьяными солдатами.

— Вы кому-нибудь ещё об этом говорили? — резко спросил он. — Милиционеру станционному?

— Нет, — покачал головой Петров. — Решил сперва с вами переговорить наедине.

— Правильно решили, — Сорокин коротко, отрывисто кивнул, окидывая быстрым, настороженным взглядом окрестности перрона, будто заново оценивая всю обстановку. — Значит, так, Иван Павлович. Милиционеру — ни слова больше того, что уже сказано. Пусть дело идёт как есть — сердечный приступ, и точка. А мы уж сами, своими силами, разберёмся, что здесь на самом деле произошло.

Он на мгновение замолчал, задумчиво покусывая мундштук трубки, потом произнёс уже тише, почти себе под нос:

— Выходит, солдат этот кому-то настолько помешал своими воспоминаниями, что его решили заставить замолчать. Причём быстро, тихо, без лишнего шума. Опытная работа, доктор. Не абы кто такое провернуть способен.

Он поднял взгляд на Ивана Павловича.

— А это значит, дорогой доктор, что дело наше куда серьёзнее и опаснее, чем мы поначалу предполагали. И приглядывать за определённым человеком теперь придётся ещё пристальнее.

Глава 4

Сорокин, выслушав рассказ доктора, недолго думая принял решение.

— Значит, так, Иван Павлович. Действовать будем тихо, без огласки. Ни станционному милиционеру, ни остальным ни слова. Не смотрите на меня так. Не скажем. Потому что если скажем, то всей экспедиции конец. Пока расследование, пока опросят, пока разберутся… Столько времени пройдет. Пусть сами разбираются, без нас. А сами мы меж тем проверим, где кто был этой ночью. Начнём с Верейского — раз уж на него подозрение первым делом падает.

Разделились. Сорокин отправился осторожно расспрашивать проводника вагона, а Иван Павлович, воспользовавшись вынужденным простоем, решил как бы невзначай, за завтраком у станционного самовара, разговорить самого Верейского.

Бывший штабс-капитан, впрочем, держался спокойно, без всякой настороженности — казалось, известие о смерти солдата не произвело на него особого впечатления, кроме разве что сухого, формального сожаления.

— Печальная история, — заметил он, прихлёбывая жидкий морковный чай из жестяной кружки. — Хотя, признаться, немудрено — здоровяк здоровяком, а сердце, видно, слабое было. Я вот тоже почти всю ночь не спал, если уж на то пошло.

— Отчего же? — как бы между делом поинтересовался Иван Павлович.

— В карты играл, — Верейский чуть улыбнулся, впервые за всё время дороги в его голосе прозвучало нечто похожее на искреннюю, неподдельную живость. — Соседи по купе оказались на диво компанейские. Один — инженер путейский, Голубев его фамилия, кажется, ехал до самого Новосибирска. До самого утра резались в преферанс, если начистоту. Имею слабость, Признаю, к картам. Не подумайте чего плохо, не на деньги играли. На интерес.

Иван Павлович не подал виду, что интерес этот отнюдь не праздный, лишь кивнул с деланым безразличием.

Разыскать упомянутого инженера труда не составило — тот, невысокий, лысоватый человек в поношенном форменном сюртуке путейского ведомства, отыскался неподалёку, на перроне, где терпеливо дожидался, пока починят паровоз.

— Верейского? — переспросил он, когда Петров, представившись попутчиком, как бы невзначай завёл разговор. — Как же, как же, прекрасно помню. Отменный игрок, доложу я вам, хладнокровный, расчётливый — обыграл меня подчистую. Умеет, сразу видно. Опыт. Да и рука легкая, в картах без этого никуда. С вечера засели, часов, почитай, до пяти утра резались, если не позже. Он всё время на виду был, никуда не отлучался — разве что за кипятком пару раз выходил, да и то на минуту, не больше. Да мы же с вами соседи по вагону, разве не видели? Спали?

Вернувшись к водонапорной башне, где его дожидался Сорокин, Иван Павлович коротко пересказал услышанное.

— Проводник то же самое говорит, — мрачно кивнул Сорокин, выслушав доктора. — Всю ночь дверь в вагоне была раскрыта, свет горел, слышны были голоса, смех — играли в карты, это точно. Верейский, стало быть, отпадает. Странно.

Он задумчиво пожевал мундштук трубки, окидывая перрон тяжёлым, изучающим взглядом.

— Выходит, ошиблись мы с вами, доктор. Или, вернее, поторопились с выводами.

— Но кто же тогда…

— Не понятно, — пожал плечами Сорокин. — Но Верейского предлагаю со счетов все же пока не списывать.

Иван Павлович кивнул.

Сорокин тяжело вздохнул.

— Не задалась экспедиция с самого начала, Иван Павлович, — произнёс он вдруг глухо, будто продолжая давно начатый внутри себя разговор. — Чуете, нет? Ещё до Омска не добрались, а уже покойника везём да загадку неразрешённую в придачу.

Он помолчал, задумчиво разглядывая трубку.

— Знаете, за годы службы я привык доверять чутью своему. А чутьё это мне сейчас одно подсказывает — плохой знак всё это. Дурной знак. Обычно, коли дело с самого начала гладко идёт — гладко оно и заканчивается. А коли с первых же шагов заминки, смерти да неясности всякие — так и дальше добра не жди.