Сибирский эшелон (СИ), стр. 6
— Допросы? — переспросил Петров, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.
— Допросы, — мрачно кивнул солдат. — И не просто допросы, доктор. Пытал он людей. Своими собственными руками. Я сам видел, как он одного нашего, разведчика, что в плен попался, — так измордовал, что тот потом две недели встать не мог. А ещё поговаривали в лагере, будто он и расстрелами занимался, когда особо строптивых да неразговорчивых находили.
Иван Павлович молчал, ошеломлённый услышанным, а солдат, будто прорвало плотину долго сдерживаемого страха, продолжал торопливо, сбивчиво говорить дальше.
— Я его сразу узнал, как только в вагон зашёл, ещё до того, как в драку полез. Потому и полез, если уж начистоту, — не столько по пьяни, сколько от злости лютой, что вспомнил всё, что он с нашими творил. Только вот сказать я вам сразу не решился — люди-то вы, видать, важные, начальственные, мало ли что. А потом подумал — нет, надо предупредить. Совесть не позволяет смолчать.
— Вы уверены, что не ошиблись? — тихо спросил доктор, хотя внутренний голос уже подсказывал ему — солдат не лжёт, слишком уж искренним, слишком выстраданным был этот полуночный, тайный разговор.
— Уверен, — твёрдо ответил тот. — Такое лицо разве забудешь? Он ведь и меня чуть было не… — солдат осёкся, судорожно сглотнул, явно не желая вдаваться в подробности собственных мучений. — В общем, поберегитесь вы с ним, доктор. Человек он опасный. Очень опасный. И если он к красным перекинулся — так не за раскаяние, помяните моё слово, а за то, что своя шкура ему дороже всяких идей оказалась.
Утро… Хмурая, промозглая серость. Поезд, простояв ночь на очередном полустанке, теперь замер на небольшой узловой станции, название которой Иван Павлович спросонья не запомнил. За окном тянулись невзрачные пристанционные постройки, редкие фигуры путевых обходчиков да огромная, покосившаяся водонапорная башня.
Доктор, промучившийся остаток ночи тяжёлыми, беспокойными мыслями, решил выйти на перрон — размяться, глотнуть свежего, морозного воздуха, хоть немного унять сумятицу в голове. Услышанное ночью не давало покоя ни на минуту: рассказать ли Сорокину о страшных словах солдата немедленно, или сперва самому, без лишней спешки, присмотреться к Верейскому, взвесить, обдумать, прежде чем бросать столь тяжкие обвинения?
Он так и не успел улучить момент для разговора — всю ночь Сорокин то бодрствовал у окна тамбура, покуривая свою неизменную потухшую трубку, то, напротив, спал так чутко, что подойти незамеченным не представлялось возможным.
На перроне, разминая затёкшие ноги, уже прохаживались давешние солдаты — те самые, что накануне устроили пьяный дебош в вагоне. Теперь, протрезвевшие и присмиревшие, они выглядели совсем иначе — обычные усталые парни, возвращавшиеся из увольнения в свою часть.
— Приехали, стало быть, — донёсся до Ивана Павловича обрывок разговора. — Наша станция.
— А Гришка-то где? — спросил кто-то из них, оглядываясь по сторонам. — Чего не выходит?
— Спит, поди, — отмахнулся другой. — Умаялся вчера, шутка ли — чуть Богу душу не отдал.
— Так буди, нам ведь через десять минут строиться!
Один из солдат, чертыхнувшись, направился обратно к вагону — но не прошло и минуты, как он выскочил оттуда с побледневшим, перепуганным лицом.
— Ребята! — крикнул он срывающимся голосом. — Ребята, там что-то не так с Гришкой! Не откликается совсем!
Иван Павлович, услышав это, мгновенно почувствовал, как внутри всё обрывается от нехорошего, тревожного предчувствия. Не раздумывая, он бросился следом за солдатами обратно в вагон, расталкивая столпившихся у входа людей.
Тот самый парень — Гриша, как теперь узнал доктор его имя, — лежал на своей полке в спокойной позе, будто крепко спал. Но что-то в этой неподвижности, в самой позе тела сразу насторожило опытный докторский глаз.
— Дайте пройти! — скомандовал Петров, отодвигая столпившихся вокруг полки солдат.
Он осторожно тронул парня за плечо, потом, не получив никакого отклика, перевернул его на спину — и замер.
Лицо солдата, ещё вчера румяное, живое, теперь приобрело мертвенную, синюшную бледность, глаза были полуоткрыты, остекленевший взгляд устремлён в никуда. Опять приступ? Нет, не он. Гораздо хуже…
— Мёртв, — тихо произнёс доктор, хотя это было ясно и без слов, и в вагоне тут же поднялся встревоженный, испуганный гул голосов.
— Как же так… — растерянно пробормотал один из солдат. — Он же живой был совсем недавно, разговаривал…
— Доконало сердце то его. Жаловался. А тут самогон… Бабка эта дрянь продала, а не самогон!
— Нормальный самогон! Все пили!
Иван Павлович, стараясь сохранять профессиональное хладнокровие, несмотря на бешено колотящееся сердце, принялся тщательно осматривать тело — привычные, отточенные годами движения врача, ищущего причину смерти.
Никаких видимых ран, никаких следов насилия — ни синяков, ни порезов, ни характерных огнестрельных или ножевых отметин. Со стороны и впрямь могло показаться, что парень просто тихо, во сне, скончался от какого-то внезапного сердечного приступа — особенно учитывая вчерашнее нездоровье, обморок, пьяную драку.
Но Иван Павлович, вглядевшись внимательнее, заметил то, что ускользнуло бы от менее опытного взгляда: мелкие, едва различимые кровоизлияния в белках остекленевших глаз, чуть заметную, странную вмятину на переносице, будто от какого-то плотного предмета, и характерный, синюшный оттенок кожи вокруг рта и носа — верный, безошибочный признак удушья.
Он машинально скользнул взглядом по смятой, сбившейся подушке, лежавшей чуть в стороне от головы покойного, потом — на потрёпанный вещевой мешок, валявшийся неподалёку, — и внутри у него похолодело от страшной, неумолимой догадки.
Парня задушили. Тихо, без борьбы, пока он спал, измученный вчерашним потрясением, — приложили подушку или мешок к лицу и держали, пока не перестало биться сердце. А здоровяку много и не нужно было.
Иван Павлович медленно поднял взгляд от бездыханного тела и оглядел вагон — сонных, растерянных пассажиров, испуганных товарищей погибшего солдата — и в самом конце прохода, у выхода в тамбур, заметил неподвижную, наблюдающую за происходящим фигуру.
Верейский стоял, скрестив руки на груди, с тем же непроницаемым, спокойным выражением лица, что и накануне вечером.
Сорокин, привлечённый переполохом, протиснулся сквозь толпившихся у полки солдат — лицо его, как всегда, оставалось непроницаемым, но в глазах читалась цепкая, настороженная собранность.
— Что случилось? — коротко спросил он, останавливаясь рядом с доктором.
Иван Павлович на мгновение замялся — сказать ли всю правду прямо здесь, при посторонних, или повременить, обдумать сначала наедине с Сорокиным?
Нет, пока не нашли убийцу, который может стоять прямо здесь, говорить правду нельзя.
— Умер, — произнёс он наконец сдержанно, не вдаваясь в подробности. — Ночью, во сне, судя по всему. Сердце, возможно, не выдержало — после вчерашнего-то потрясения.
Сорокин коротко, испытующе взглянул на доктора — будто уловив в его голосе некую недосказанность, — но расспрашивать дальше при свидетелях не стал, лишь коротко кивнул.
— Нужно станционного начальника известить, — деловито произнёс он. — И милицию местную, коли имеется. Порядок такой — при внезапной смерти протокол составить положено.
Не прошло и получаса, как на перроне появился заспанный, недовольный милиционер в потёртой шинели — судя по всему, единственный представитель власти на всю станцию. Он равнодушно, без особого рвения осмотрел покойного, черкнул что-то в потрёпанном блокноте, расспросил товарищей погибшего о вчерашних событиях — и, услышав про пьяную драку да обморок накануне, удовлетворённо кивнул, будто вопрос был исчерпан.
— Сердце, стало быть, — заключил он равнодушно. — Дело обычное по нынешним временам — то голод, то переутомление, то самогон паршивый. Царствие небесное, — добавил он машинально, хотя в его голосе не было и тени сочувствия, лишь усталое, привычное безразличие человека, повидавшего слишком много смертей за последние годы.