Сибирский эшелон (СИ), стр. 5

Иван Павлович, сидевший у окна, напрягся — компания явно не собиралась вести себя тихо, а до отправления, судя по всему, оставалось ещё немало времени.

— Гля, ребята, — вдруг протянул один из солдат помельче, вглядываясь в лицо Верейского цепким, хмельным взглядом, — а эта личность мне знакомая. Не из благородных ли будешь, а? Больно уж выправка у тебя, того-с, офицерская.

Верейский, до того молча сидевший у окна, лишь коротко, спокойно взглянул на говорившего, но ничего не ответил.

— Ты чего молчишь-то, ваше благородие? — солдат, распалившись от собственных слов, поднялся, пошатываясь, и шагнул ближе. — Небось, у Колчака служил, кровь пролетарскую пил? А теперь тут раскатываешь, будто и не было ничего!

— Проходите мимо, товарищ, — негромко, но твёрдо произнёс Сорокин, не вставая с места, но взгляд его при этом сделался таким тяжёлым, таким стальным, что даже пьяный солдат на мгновение замешкался.

Но замешательство длилось недолго — вмешался ещё один из компании, тот самый краснолицый детина, и вот уже вся ватага, распалённая самогоном и чужой, безнаказанной удалью, обступила Верейского плотным полукругом.

— А ты кто такой, чтоб указывать? — рявкнул детина, поворачиваясь к Сорокину. — Может, тоже из бывших? Тоже золотые погоны прятал?

Договорить он не успел — краснолицый вдруг размахнулся и попытался схватить Верейского за грудки.

То, что произошло дальше, заняло не более двух-трёх секунд.

Верейский плавным, почти незаметным движением ушёл в сторону, перехватил тянущуюся к нему руку, вывернул её резким, коротким движением — и в следующее мгновение солдат уже с глухим стоном сгибался пополам, а бывший штабс-капитан, не приложив, казалось, ни малейшего видимого усилия, удерживал его в неудобном, болезненном захвате.

— Не советую, — произнёс Верейский тихо, почти вежливо.

Один из товарищей поверженного, впрочем, всё же бросился вперёд с занесённым кулаком — но тут в дело вступил Сорокин. Резко поднявшись, он одним коротким движением перехватил летящую руку, тут же провёл болевой приём, и нападавший с грохотом рухнул на пол вагона между лавками.

— Успокоились? — спокойно, буднично спросил Сорокин, будто речь шла не о драке, а о самом обыденном деле, окидывая оставшихся солдат тяжёлым взглядом.

Те, разом протрезвев от испуга и растерянности, забормотали извинения, подхватили своих пострадавших товарищей и поспешно ретировались из вагона, бросая на прощание злые, но уже осторожные взгляды.

Иван Павлович обернулся к Верейскому.

— Впечатляюще, Сергей Сергеевич, — заметил он. — Где же вы так научились?

— Военная академия, — коротко ответил Верейский, поправляя манжету, будто ничего особенного не произошло. — Рукопашный бой — часть офицерской подготовки.

Званцев уважительно покачал головой.

Где-то дальше по вагону заголосили, кто-то заохал. Потом подскочил Лешка Кулаков.

— Леш, чего там орут все? — спросил Сорокин. — Опять солдатики эти дурака валять начали?

— Там это… скорее… Там солдат этот, который красноморды лез сейчас к нам, того… умирает кажется…

Глава 3

— Умирает? — переспросил Сорокин. И махнул вдруг рукой. — Ну и пусть умирает, поделом. Одним дураком меньше на свете будет.

— Так как же… — растерялся Леша. — Ему же плохо. Синий весь, хрипит.

Иван Павлович, не теряя больше ни секунды, бросился вслед за Кулаковым по узкому проходу вагона — мимо испуганных, вжавшихся в свои места пассажиров, через шаткий, продуваемый сквозняком тамбур, в соседний вагон.

Там, в самом его конце, уже собралась встревоженная толпа — солдаты, недавние обидчики Верейского, столпились вокруг лежащего на грязном полу товарища, не зная, что предпринять. Краснолицый детина лежал на боку, лицо его приобрело нездоровый, бледно-серый оттенок, дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми толчками.

— Расступитесь! — скомандовал Иван Павлович, решительно проталкиваясь сквозь плотное кольцо перепуганных солдат. — Дайте пройти, я врач!

Он опустился на колени рядом с пострадавшим, быстро нащупывая пульс — частый, но, к некоторому облегчению доктора, вполне различимый, ритмичный.

— Что с ним случилось? Рассказывайте, только быстро! — потребовал Петров, тем временем расстёгивая тесный ворот солдатской гимнастёрки.

— Так это… — забормотал один из товарищей упавшего, — покурить вышел, а потом вдруг зашатался, за грудь схватился, да как рухнет…

— Он много выпил сегодня?

— Ну… как обычно, почитай… — неуверенно протянул солдат.

Иван Павлович быстро осмотрел пострадавшего — прислушался к сердцу, проверил зрачки, ощупал живот, — и уже через несколько мгновений облегчённо выдохнул, чувствуя, как отступает первоначальная тревога.

— Обморок от перегрузки, — заключил он, приподнимая голову солдата и подкладывая под неё свёрнутый саквояж. — Немудрено — самогон скверный, драка, духота в вагоне. Сердце, впрочем, работает исправно, жить будет.

Он достал из саквояжа флакон с нашатырным спиртом, поднёс к носу пострадавшего — тот дёрнулся, застонал и медленно, с трудом, начал приходить в себя, хлопая мутными, непонимающими глазами.

— Ну-с, голубчик, — уже спокойнее, с лёгкой укоризной произнёс Иван Павлович, помогая солдату сесть, прислонив его спиной к стене вагона, — впредь наука вам будет — не пить столько на голодный желудок, да ещё и в драки не лезть почём зря. Могло ведь и хуже кончиться.

Солдат, всё ещё бледный, растерянно кивал, бормоча несвязные слова благодарности, а его товарищи, только что перепуганные насмерть, теперь с явным облегчением загалдели, помогая незадачливому собутыльнику подняться на ноги.

Иван Павлович, поднимаясь с колен и отряхивая брюки, вдруг заметил в дверях вагона знакомую фигуру — Верейский, привлечённый шумом, стоял неподалёку, наблюдая за происходящим с непроницаемым, задумчивым выражением лица.

Иван Павлович дремал беспокойным, чутким сном, привалившись к жёсткой спинке лавки, когда чья-то осторожная рука тронула его за плечо. Он вздрогнул, мгновенно проснувшись, — годы врачебной практики приучили его просыпаться мгновенно, без долгой сонной одури.

В тусклом, дрожащем свете единственной масляной лампы, качавшейся под потолком вагона, над ним склонилась знакомая фигура — тот самый солдат, которому он оказывал помощь несколькими часами ранее. Лицо его, всё ещё бледное, было теперь искажено не то тревогой, не то нерешительностью.

— Доктор… — прошептал он, воровато оглядываясь на спящих вокруг попутчиков. — Извините, что бужу… Можно вас на пару слов? Дело важное.

Иван Павлович, стараясь не разбудить остальных, осторожно поднялся и вышел вслед за солдатом в тамбур — туда же, где не так давно вёл откровенный разговор с Сорокиным.

За окном тянулась беспросветная темнота осенней ночи, лишь изредка прорезаемая далёкими, тусклыми огнями каких-то полустанков. Поезд мерно постукивал на стыках, убаюкивая, но солдат, стоявший теперь перед доктором, выглядел совсем не сонным — напротив, взгляд его был напряжённым, встревоженным.

— Спасибо вам, Иван Павлович, — начал он торопливо, комкая в руках потрёпанную будёновку. — Что помогли давеча. Не будь вас — не знаю уж, чем бы дело кончилось. Вы уж извините, что так сначала мы, не по людски…

— Пустяки, — отмахнулся доктор. — Обычная моя работа. Только вы, надеюсь, разбудили меня не только за тем, чтобы спасибо сказать?

Солдат замялся, снова оглянувшись через плечо, будто опасаясь чужих ушей, хотя в тамбуре, кроме них двоих, не было ни души.

— Дело в том, — заговорил он тише, почти шёпотом, — что я его узнал. Того офицера вашего.

— Верейского?

— Да, он самый.

Иван Павлович насторожился, чувствуя, как сон окончательно слетает с него.

— Узнали? Откуда?

— Я ведь в девятнадцатом в плену у колчаковцев побывал, — солдат нервно облизнул пересохшие губы. — Под Челябинском взяли меня, в лагерь для военнопленных красноармейцев определили. Так вот этот самый Верейский — он там был. Не простым офицером охраны, как сказывает, нет. Он там допросы вёл. Лично.