Сибирский эшелон (СИ), стр. 50
— То есть, Прохор Силантьевич, ты хочешь сказать, что чужих глаз здесь полным полно!
— Ну, знамо дело! Да и болотин кругом, марей… А в трясине-то золотишко не спрячешь! Рази что навсегда… Хэх!
Тут не выдержал и Сорокин:
— Значит, думаете, здесь не стоит искать?
— Не, здесь не надобно. Дале ехать надоть. К Зырянскому ближе, к Чулыму, к Чети-реке… Э-эх, какие в Зырянском ярмарки были! Аккурат в начале ноября… в октябре по-старому… На Преподобного Иоанна начинали — и гулеванили аж четыре дня, до самой Казанской. Со всей округи народ приезжал — торговали-покупали… Весело! Скот как раз забивали, колбасу делали… Ох, моя голова! В жизни боле не едал такой-от колбаски! Может, и посейчас делают, да-а…
— Интересно, как далеко тянется ветка? До самой Чети? — вслух предположи доктор. — Или где-то раньше заканчивается?
Дед покачал головой:
— Да ить, кабы знать! Когда тут с охотами хаживал, никакой «железки» не было. Эт в войну проложили. В войну.
Все замолчали, глядя, как мелькают за окнами высокие сосны и ели, как синеют вдалеке сопки, сливаясь с сумрачно-серым небом. Погода в последние дни стояла пасмурная, недобрая. Хмурые тучи-облака исходили то дождем, то мокрым снегом, температура днем держалась около нуля, ночью же резко холодало, и выпавший первый снег таял лишь к обеду.
Укрываясь от поднявшегося ветра, на ночь встали в низинке, у неширокого ручья, слава Богу, еще незамерзшего. Посовещавшись, остановку устроили часа два до сумерек. Кто-то отправился ловить рыбу, кто-то — за дичью, с дедом Прохором.
Иван Павлович с Ефимовым и Верейским пошли вдоль ручья. Не столько за рыбой, сколько поговорить да и вообще — осмотреться. Конечно же, вскоре речь зашла о бронепоезде, точнее, о том, что привело к столь неожиданной встрече.
— Ну, ясно — те двое, — почесав щетину, хмыкнул Тарас. — Немец с «Манлихером» и чехом. Не зря же они про телеграф спрашивали!
— Да и эти, с бронепоезда, хороши! — Верейский перепрыгнул через лужу. — Поверить незашифрованной телеграмме! Бардак… Впрочем, и на войне бардак был, даже среди кадровых… Шутка ли, в четырнадцатом году, в Польше, наше командование по телефону планы передавало. По гражданской линии, открытым тестом! Это вот как назвать?
— На бронепоезде хоть разобрались, отпустили… — Иван Павлович покачал головой, глядя, как играет на камнях рыба. — Может, здесь и поудим? Надо червячков подкопать… пока тепло-то.
— Можно и здесь, — глянув, согласно кивнул Верейский. — Эх, помнится, в детстве…
Ушедший вперед Ефимов вдруг обернулся и замахал рукой:
— Э-эй! Тут тропа, кажется… И заимка! Глянем?
— Глянем! Погодь.
Узенькая едва заметная тропинка, скрываясь в камнях, вела к небольшой — метра три на четыре — избенке. Бревенчатый сруб, покатая, крытая мхом, крыша с торчащей трубой, небольшое оконце, часть которого была забрана стеклом, а часть — заколочена фанеркой.
Толкнув низкую дверь, Ефимов вошел первым. Сразу за ним подались и остальные…
В лица ударило неожиданным теплом — печку явно недавно топили. Вообще же, внутри оказалось довольно уютно: тесовый пол, стол, широкие, застланные старыми шкурами, лавки, на которых можно было спокойно спать. Вдоль стен тянулись неширокие полки с нехитрой посудой и туесками из березовой коры…
Любопытный Тарас протянул руку:
— Соль! Травка какая-то… Ого, еще и перец! А вот и газетки…
— А ну-ка, ну-ка! — тут же заинтересовался Верейский.
Газет оказалось немного, да и те — порванные, как видно — на самокрутки… ну, или еще для какой надобности.
— «Сибирская речь», — доктор поднес к окну выцветший желтоватый листок. — Омск. Орган Восточного отдела ЦК партии конституционных демократов.
— Тут еще «Свободная Сибирь», «Голос Армии», — тихо протянул Сергей Сергеевич. — Колчаковские газеты! Номера за декабрь девятнадцатого… А вот и январские… Черт! Сморите-ка!
На полях газетного листа шли цифры. Кто-то списал карандашом, торопливо, мелким убористым почерком — '1-й вагонъ — 12−13–4, 15−12–6, 112… Как видно, подсчитывали… составляли опись!
— Эшелон! — ахнул Иван Павлович. — Здесь точно кто-то был с эшелона! Значит, золото где-то совсем рядом.
— Здравствуйте! — вдруг послышалось за окном. — Можно, мы войдем? А то что-й-то малость подмерзли.
Все трое переглянулись и вытащили револьверы…
— Ну, заходите! — негромко пригасил Верейский.
Сняв шапки, в избушку вошли двое совсем еще юных парней, по виду — охотники. Крепкие ребята в теплых зипунах с патронташами, с охотничьими «сибирками» за плечами.
— О! А мы думали — свой брат охотник! — один из парней по-хозяйски уселся на лавку.
— Нет. Мы геологи, — быстро сообщил доктор. — Минералы разные ищем.
— А-а! — охотники агрессивности не проявляли и вообще, никаких дурных намерений не выказывали. — Это там ваш паровоз, чо ли?
— Самоходная дрезина!
— А-а-а… То-то мы и видим. Ищете, говорите… А вы на праздник пойдете?
— Праздник? — оживился Тарас. — Что за праздник?
— Дак праздник… Преподобного Иоанна день, — охотно пояснил один из парней. — Село тут недалеко — Зырянское. Ране одни кержаки жили, а ныне там и церковь, и клуб! И ярмарка. Знатная ярмарка, много чего можно купить. Народу много приезжает. По Сусловскому-то тракту, знаете?
— Знаем, — улыбнулся Иван Павлович. — А через реку как?
— Так там же паром конный! А лед не встал еще… Я это, Пахом Котов… — привстав, парень протянул руку. — А это брат мой, Федор. Из Ивановки мы… деревня такая под Мариинском.
Точно — братовья! Оба крепкие, коренастые, круглолицые. Старшему, Пахому, лет шестнадцать… Смотри-ка, уже промышляют, у родителей на шее не сидят. Молодцы!
— Парни, а вы давно в этих местах охотитесь? — быстро спросил доктор.
— Да с год — точно!
— А вот тут рельсы у вас… Неужто, поезда ходят?
Парни переглянулись.
— Поезда, не поезда… А один поезд как-то по зиме был! — отозвался старший. — Паровоз и с ним три вагона.
— Нехорошие люди там, — вдруг вскинулся младший братец, Федор. — Нас увидали — зачали прямо с вагонов палить! Пришлось убежать, руки-ноги не оставить.
Древнее село Зырянское, возникнув в конце семнадцатого — начале восемнадцатого века, быстро стало важным транспортным узлом: через него проходила дорога на Енисей, соединявшая Западную и Восточную Сибирь. Первыми поселенцами здесь стали томские посадские и служилые люди, которые основали свои пашенные заимки на месте бывших поселений зырян-промышленников. Зыряне (коми) издавна уходили в Сибирь для промысла пушного зверя и хорошо знали все эти земли.
— А с древности здесь вообще жили чулымцы, — посматривая деревянную церковь Иоанна Крестителя, продолжил свой рассказ Званцев. — Отсюда и «Причулымье». При царе их даже объединили в инородческие управы Томского и Мариинского округов. Здесь вот, в Зырянском, как раз был центр этих управ, ныне отмененных. Теперь — Зырянская волость Мариинского уезда Томской губернии… О, смотрите-ка, действительно — праздник!
На площади, неподалеку от церкви, шла бойкая торговля. Представители советской кооперации открыли передвижные лари с мануфактурой и фабричными скобяными изделиями, частники же — как прежние старорежимные офени — торговали с рук всякой всячиной, приятной девичьим сердцам: разноцветными ленточками, браслетами, бусами, расческами, зеркальцами и фотографическим карточками звезд немного кино: Ивана Мозжухина, Веры Холодной, Дугласа Фербенкса и всех таких прочих…
На покрытых оленьими шкурами рядках разложили свой товар и чулымцы: деревянная посуда, берестяные ларцы и футляры, кожаные ремни, сети, верёвки, лыжи. Торговали в основном женщины — статные кареглазые красотки в цветастых платках. Держали себя гордо, что и не удивительно — женщины у чулымцев традиционно имели высокий статус и равные с мужчинами права.
— Купить, что ли, ларец? — проходя, приценился Верейский. — А в какую цену?