Сибирский эшелон (СИ), стр. 39
Остальные — Сорокин, Петров, Верейский, Званцев, Ефимов и дед Прохор — двинулись к зияющему тёмному зеву выработки, прихватив все имевшиеся фонари.
Внутри штольни, при свете нескольких фонарей, прежний ночной морок как-то сразу развеялся. Своды, казавшиеся ночью зловещими и бесконечными, оказались на деле довольно короткими — основной ход тянулся саженей на тридцать, прежде чем упираться в завал, а дальше расходился на несколько боковых ответвлений, одно из которых и привело вчера Митьку к страшной находке.
— Разделимся, — распорядился Сорокин. — По двое, не дальше, чем на голос друг от друга. Пётр Аркадьевич, вы со мной — крепи осмотрите, не опасно ли вообще тут долго находиться. Доктор, вы с Верейским — тот лаз, боковой. Ефимов, Прохор Силантьич — вон тот, дальний.
Разошлись. Иван Павлович, пригнувшись под низкой осклизлой кровлей, двинулся следом за Верейским в тот самый узкий лаз, где накануне Митька нашёл фуражку отца.
Место оказалось крохотной, тупиковой выработкой, не больше пяти-шести шагов в глубину, с осыпавшейся у самого входа породой. Пусто, сыро, ничего примечательного, лишь вмятина в глине, там, где, видно, лежала найденная фуражка.
— Странное место для стоянки, — заметил Верейский, внимательно оглядывая стены, ощупывая их пальцами. — Ни кострища, ничего. Будто бросили тут фуражку впопыхах, а не расположились всерьёз.
— Или отобрали силой, — мрачно предположил Петров, — да после куда-то повели. А фуражка просто обронена была, в суматохе.
Верейский промолчал, продолжая методично, сантиметр за сантиметром, осматривать и ощупывать стены и пол — сказывалась, видно, старая военная выучка, привычка к тщательному, неторопливому поиску.
Из соседних проходов тем временем доносились негромкие переклички остальных — Сорокин со Званцевым выстукивали подозрительные участки крепи, Ефимов с дедом Прохором медленно продвигались вглубь своего хода, то и дело окликая друг друга.
— Ничего тут, — донёсся наконец голос Сорокина откуда-то из глубины основного хода. — Завал один сплошной, дальше не пробраться, разве что расчищать неделю.
— И у нас пусто, — отозвался чуть погодя Ефимов. — Тупик просто, глухой.
Иван Павлович, уже совсем было отчаявшись найти хоть что-нибудь ещё в их тесном закутке, вдруг услышал, как Верейский, присевший у самого дальнего угла, издал короткий, удивлённый возглас.
— Погодите-ка…
— Нашли что?
Верейский, бережно разгребая пальцами рыхлую, осыпавшуюся землю у самого основания стены, извлёк оттуда небольшой, свёрнутый в несколько раз клочок бумаги — изрядно потёртый, отсыревший, но ещё вполне различимый.
— Вот это уже интересно, — пробормотал он, осторожно разворачивая находку при свете фонаря.
Иван Павлович подошёл ближе, заглядывая через плечо. На клочке — обрывке, судя по всему, какого-то более крупного листа — виднелись ровные столбцы цифр, выведенных мелким, убористым почерком, местами уже расплывшихся от сырости: «…4−17–9…», «…112…», «…6−3–21…» — и так ещё добрых десятка полтора пар и троек чисел, без единого слова пояснения, без какой-либо подписи или заголовка.
— Что это, по-вашему? — спросил Иван Павлович, вглядываясь в непонятные ряды цифр.
— Не разберу пока, — медленно произнёс Верейский, поворачивая бумажку то так, то этак. — Не похоже на обычную ведомость. Может, шифр какой. Может, координаты — глубины, промеры… — Он на мгновение замолчал, вглядываясь ещё пристальнее. — А может статься, и опись какая. Количество, вес, номера…
— Сорокина позовите! — крикнул Петров, не в силах сдержать волнения. — Сюда давайте, скорее! Сергей Сергеевич нашёл кое-что!
Через минуту вся группа, привлечённая его возгласом, собралась в тесном закутке, обступив Верейского, бережно державшего в руках загадочную находку.
— Ну-ка, ну-ка, — Сорокин выхватил у него клочок бумаги, поднёс ближе к фонарю, вглядываясь в ряды цифр с тем же напряжённым, цепким вниманием, с каким прежде изучал полустёртую подпись на омской накладной. — Так-так-так… А вот это, Сергей Сергеевич, вы, кажется, не самородок нашли, а кое-что подороже.
Сорокин ещё раз пробежал глазами по колонкам цифр, и вдруг, к удивлению остальных, на его обветренном, усталом лице медленно расплылась довольная, почти хищная улыбка.
— Что там? — не сдержавшись. Спросил Иван Павлович.
— А ведь это, товарищи, опись, — произнёс он, не отрывая взгляда от бумажки. — Самая настоящая опись. Глядите — вот тут, слева, номера идут, порядковые, видите? Один, другой, третий… А рядом — вес. В фунтах, надо полагать, либо в золотниках, тут уж на глаз не определишь точно.
— Опись чего? — хрипло переспросил Ефимов.
— А чего ж ещё, — Сорокин коротко хохотнул. — Золота, братцы. Самого что ни на есть. Ящики, мешки, тюки — чёрт его разберёт, что именно, да только цифры эти — не что иное, как учёт драгоценного груза. Такое с бухты-барахты не пишут. Вижу по порядку организации этих самых цифр.
Он бережно, почти благоговейно разгладил хрупкий, отсыревший клочок бумаги на ладони.
— Жаль, обрывок всего, — добавил он, нахмурившись. — Ни заголовка, ни подписи, ни дальнейшего продолжения — оборвано аккуратно, будто нарочно отрезали кусок побольше. Да и то сказать не на пустом месте эта опись составлялась. Значит, был здесь кто-то, кто золото это считал, вес прикидывал. А коли считал — стало быть, и впрямь оно где-то рядом, здесь, в Берикуле.
— Удача, выходит, — тихо произнёс Иван Павлович, чувствуя, как теплеет на душе впервые за долгое, полное тупиков и разочарований время. — Наконец-то настоящий след.
— Удача, Иван Палыч, самая что ни на есть, — кивнул Сорокин, пряча драгоценную находку за пазуху, во внутренний карман гимнастёрки. — Теперь…
Договорить он не успел.
Снаружи, со стороны выхода из штольни, донёсся пронзительный, захлёбывающийся крик — детский, полный неподдельного, животного ужаса.
Иван Павлович похолодел, узнав этот голос мгновенно, всем своим существом, — и бросился вперёд, расталкивая остальных, не разбирая дороги в полутьме выработки.
— Митька!!!
Глава 18
Все сразу же бросились на крик.
Митька!
Что, что еще с ним могло приключиться? Что он такое увидал?
Жаль… Жаль, не смогли отправить парнишку домой. Хотели с Сударкиным, а с ним вон как все обернулось! А потом и вовсе не до того стало. Не до того…
Проносились в голове доктора Петрова запоздалые мысли. Чавкали под сапогами лужи и колючие еловые ветви так и норовили ударить прямо в лицо.
Скорей! Скорее!
Эх, Митька, Митька… Что ж Захар-то не присмотрел?
— Вон он! Там, у ручья! — словно в ответ на мысли Иван Павловича, обернулся возникший впереди, за кустами, чулымец.
Молодой, смуглый, с небольшими усиками и щетиной, он сильно напоминал американского гангстера времен сухого закона. Впечатление усиливала, длинная казенная шинель, небрежно накинутая поверх синей тужурки, и белое щегольское кашне, какие обычно носили авиаторы. В руках Амзораков держал винтовку Мосина с примкнутым штыком, доставшуюся от раненого Федотова.
— Я радиатор промывать собирался… — оглядываясь, быстро пояснил Захар. — Только обмолвился, как Митька сразу за ведро да к ручью… Потом вдруг крик! Я — на помощь…
— Говоришь, у ручья? — напряженно переспросил Сорокин.
— Ага… Вон!
— Митька! Митька! Эге-ей!
Бросившись к ручью, все закричали наперебой:
— Ми-итька!
Парнишка не отзывался… А, может, его просто не слышали в суматохе?
— А ну, тихо! — выбежав на берег ручья, Артем Игнатьевич махнул револьвером. — Тихо всем! Ясно?
Берег был пуст. Лишь журчал узкий каменистый ручей, да голые осины уныло помахивали ветвями на вновь налетевшем ветру. Дальше, за осинами, маячили угрюмые ели и сосны, за ним синели поросшие лесом холмы, тянувшиеся, верно, до самого Тихого океана.
— Товарищ командир, вон…
Тарас Ефимов направил винтовку в заросли лещины: