Сибирский эшелон (СИ), стр. 38
— Митька! — снова крикнул Сорокин, голос его сорвался, прокатившись гулким эхом по каменным коридорам. — Отзовись, слышишь меня⁈
И вдруг прямо впереди, в неверном, пляшущем свете фонаря качнулась тень.
Иван Павлович невольно отпрянул, сердце его на мгновение замерло. В следующий миг из бокового, узкого ответвления штольни, пошатываясь, вывалился наружу силуэт, слишком маленький и щуплый, чтобы быть чем-то иным, кроме…
— Митька! — одновременно выдохнули оба, бросаясь к нему.
Мальчишка стоял, привалившись к осклизлой стене, весь перемазанный глиной, с исцарапанным, перекошенным от ужаса лицом. Тот самый жуткий, нечеловеческий звук, так напугавший их обоих, оказался, как выяснилось теперь, при ближайшем рассмотрении, ни чем иным, как его собственными, судорожными, захлёбывающимися рыданиями, которые гулкое каменное чрево штольни разносило и искажало до неузнаваемости.
— Жив! — Сорокин первым схватил парня за плечи, ощупывая его в тусклом свете фонаря — не ранен ли, цел ли. — Жив, слава Богу! Да что с тобой стряслось-то⁈ Ушибся? Поранился? Ногу подвернул?
Митька, всхлипывая, только мотал головой, не в силах выговорить ни слова. Весь его вид, однако, был видом человека, увидевшего что-то такое, от чего не так-то легко оправиться.
— Тихо, тихо, — Иван Павлович, присев на корточки, взял мальчишку за дрожащие плечи, заговорил самым спокойным, ровным голосом, каким привык успокаивать перепуганных пациентов. — Никто тебя больше не тронет, слышишь? Мы здесь, рядом. Расскажи — что случилось? Кто тебя обидел?
Митька долго не мог справиться с дыханием, всхлипывал, икал, то и дело судорожно вытирая грязным рукавом лицо. Но мало-помалу, под негромкие, ободряющие слова доктора, начал наконец рассказывать.
— Я… я только поглядеть хотел, — забормотал он, запинаясь на каждом слове. — Думал может, самородок какой найду. Золотой. Слыхал же, что прииски тут были, богатые, может, обронили чего старатели, не всё ведь выгребли…
— Самородок, значит, — невесело усмехнулся Сорокин. — Продать хотел, что ли?
— Хотел, — Митька шмыгнул носом, не поднимая глаз. — Думал продам, а на вырученное хоть домишко какой справим, а остатки на еду… Мамка-то одна осталась, трудно ей совсем. Думал — помогу хоть чем…
— Много ты что-то с одного самородка выручить хотел! — улыбнулся Сорокин.
Иван Павлович ткну спутника локтем в бок. Доктор почувствовал, как внутри у него что-то сжалось — это простое, бесхитростное мальчишеское желание помочь матери, пусть и таким наивным, отчаянным способом растопило задубевшее было сердце.
— Ну, дальше-то что? — мягко поторопил его доктор. — Чего испугался так?
— Зашёл я вглубь, — Митька снова всхлипнул, — фонарик с собой прихватил, маленький, что Захар Тимофеич подарил… Иду, значит, по штольне этой, свечу по стенам. Глядь, а там, в стороне, вроде как лаз какой-то, пошире прохода. Я туда и сунулся…
Он замолчал, судорожно сглотнув. Казалось, самое страшное было ещё впереди, в самом рассказе.
— И что? — тихо спросил Сорокин.
— Там… — голос мальчишки снова задрожал. — Там на земле лежало кое-что. Я сперва подумал — просто тряпьё какое, старое, брошенное. А посветил ближе — и…
Он вдруг разрыдался снова, уже не в силах продолжать. И вместо слов просто разжал кулак, который до этого крепко сжимал, прижимая к груди.
На раскрытой, перепачканной глиной маленькой ладони лежала фуражка.
Старая, выцветшая, когда-то, видно, добротная офицерская фуражка защитного цвета, порядком истрёпанная временем и непогодой, с потускневшим, едва различимым теперь кантом. Иван Павлович осторожно взял её, повертел в руках, разглядывая при неверном свете фонаря. И тут заметил на внутренней стороне околыша, у самого шва, аккуратно вышитые когда-то, но уже изрядно обтрепавшиеся инициалы: «А. Х.»
— Архип Хоботов, — тихо произнёс он, поднимая взгляд на мальчишку. — Это ведь отцовская, да?
Митька закивал часто-часто, уже не сдерживая новых слёз.
— Отцовская, — выдавил он сквозь рыдания. — Я её сразу узнал, сразу! Он мне её давал иной раз поносить, когда я маленький был, по двору бегал, воображал себя охотником справным… Я эти буквы тыщу раз разглядывал, пальцем водил, покуда грамоте не выучился толком… Тут вон и замарано немного внутри — это я вишней замарал. Батя мне всыпал тогда по первое число.
Он снова всхлипнул, уже тише, устало, будто выплакал разом весь накопившийся за эти месяцы страх и тоску.
— Я как увидел её там, в этой темнотище, — прошептал он, — так и обмер весь. Думал… думал, может, и сам он там лежит, неподалёку, мёртвый уже… Закричал я, видно, с перепугу-то, сам не помню, как завыл даже…
— Вот оно что, — тихо произнёс Сорокин, забирая у доктора фуражку и ещё раз внимательно её осматривая. — Так вот откуда вой этот жуткий… Эхо твои крики-то так разнесло, что на нечистую силу подумать впору было.
Иван Павлович опустился на корточки перед мальчишкой, осторожно взял его за худенькие, дрожащие плечи.
— А больше там ничего не было? — спросил он мягко, но настойчиво. — Самого отца не видел? Может, косточек каких, аль ещё чего?
Митька помотал головой, судорожно вздохнув.
— Нет… Только фуражку эту. Я как увидел — так сразу бежать бросился, не до того уж было, чтоб дальше смотреть.
Сорокин медленно поднялся, обводя задумчивым взглядом темнеющий позади лаз, из которого выбрался мальчишка.
— Стало быть, бывал здесь Архип Хоботов, — произнёс он тихо, скорее для себя самого. — Доходил-таки до Берикуля. Вопрос лишь — своей ли волей, аль силком привели, да и куда он после подевался…
— Жив ли он вообще, — добавил Иван Павлович, чувствуя, как в груди шевелится знакомая тревога. — Фуражку ведь так просто не бросают, Артём Игнатьевич. Либо отняли силой, либо…
Он не договорил, но по напряжённому молчанию Сорокина было ясно — тот прекрасно понимал, какую именно мысль не решился закончить доктор.
— Завтра, со светом, обыщем тут всё как следует, — решил наконец Сорокин. — Коли отец твой здесь проходил, Митька, стало быть, и остальные следы найтись должны — не могла ведь целая партия пройти совсем уж бесследно. А покуда — пошли отсюда. Не ровен час, обвалится что сверху, да и то сказать — чего уж тут высматривать впотьмах, с одним фонариком на троих.
Он легонько, но ободряюще сжал худое мальчишечье плечо.
— А тебе, парень, наука на будущее — не лезь больше один куда не велено. Нашёл бы самородок, а нашёл вот что — да и сам чуть не пропал. Хорошо хоть, доктор меня вовремя растолкал, а не то неведомо, сколько бы ты тут ещё плутал, пока хватились бы.
Митька, всё ещё всхлипывая, но уже немного успокоившись, крепко прижал к груди отцовскую фуражку, единственную, пусть и тревожную, весть об отце за долгие месяцы неизвестности, — и покорно побрёл следом за взрослыми к выходу из штольни, туда, где в просвете каменного зева уже забрезжил первый, бледный, предрассветный свет.
С рассветом, едва над отвалами пустой породы заалела узкая полоска неба, экспедиция уже была на ногах. Спал, казалось, только сам прииск — безмолвный, застывший в утреннем тумане, что клубился меж ржавых ферм драги, цепляясь за сухой бурьян.
— Так, — Сорокин, успевший уже обойти стоянку с ружьём наперевес, вернулся к дрезине, где собрались остальные. — Дело такое. В штольню идём всем составом, окромя дежурного. Мало ли что там, в темноте этой, — одному опасно, да и обыскать как следует вдесятером скорее сподручней, чем впятером.
— Кого оставляем? — спросил Ефимов.
— Захара при машине оставь, — решил Сорокин. — И Митьку с ним — хватит с парня вчерашних приключений. Остальные — за мной.
Захар, хоть и без особой охоты, согласился остаться — больше, впрочем, из заботы о присмиревшем, всё ещё бледном после ночного потрясения мальчишке, чем из страха перед штольней. Митька и сам не рвался туда возвращаться — лишь крепко, не выпуская из рук, прижимал к себе отцовскую фуражку, то и дело украдкой её разглядывая.