Сибирский эшелон (СИ), стр. 37
Пока разгружались, устраивали ночлег, Митька, не в силах сдержать мальчишеского любопытства, всё норовил улизнуть к чернеющим штольням — заглянуть, разведать.
— А ну стой! — прикрикнул на него Ефимов, поймав парня за шиворот у самого входа в ближайшую выработку. — Куда полез? Обвалится ещё, со свету сживёшь мать-то родную!
— Да я только глянуть… — заканючил было Митька, но тут же стих под суровым взглядом отделённого командира.
— Завтра, при свете, да с фонарями, да с охраной — тогда и глянем, — отрезал Сорокин. — А покуда — никому в штольни не соваться, ясно? Места такие — народ пуганый, мало ли какая нечисть завестись могла, человеческая аль ещё какая.
Иван Павлович, устраиваясь на ночлег в одном из менее разрушенных бараков, куда перенесли часть вещей, невольно поёжился, глядя сквозь выбитое окно на тёмные, безмолвные провалы штолен, черневшие в сгущающихся сумерках, будто пустые глазницы какого-то древнего, уснувшего чудовища.
— О чём задумались, доктор? — тихо спросил подошедший Верейский, устраиваясь рядом с не менее задумчивым видом.
— Да вот, гляжу на эти штольни, — признался Петров, — и думаю: а что, если и впрямь там золото лежит? Сколько лет уже дожидается… И сколько ещё людей за него поплатится, прежде чем всё это кончится?
Верейский долго молчал, вглядываясь в темнеющий лес вокруг заброшенного посёлка, потом произнёс тихо, почти задумчиво:
— Боюсь, Иван Павлович, самое опасное в этом деле нас ещё только ждёт впереди.
— Что ж, товарищи, — Сорокин окинул взглядом темнеющее небо и обступавшие площадку чёрные провалы штолен, — засветло до самого прииска толком не разобраться, а в потёмках по этим отвалам да ямам шастать — последнее дело. Переломаем ноги, а то и шеи. Заночуем здесь, прямо в дрезине, а с рассветом, по свету, всё как следует и осмотрим.
— Разумно, — поддержал Званцев, устало потирая поясницу после целого дня тряски в пути. — Да и места тут открытые — случись что, издалека заметим. Не то что в тайге, где на три шага ничего не видать.
— Костёр разводить не будем, — добавил Верейский, окидывая профессиональным, оценивающим взглядом окрестности. — Мало ли кто на огонёк пожалует. Переночуем так, в тепле мотриссы, печку электрическую пустим — чай, не замёрзнем.
На том и порешили. Выставили, как водится, часового — на сей раз вызвался Ефимов самолично, — остальные же, наскоро перекусив холодной тушёнкой с сухарями, принялись устраиваться на ночлег в тесном, но всё же куда более надёжном, чем голая земля, салоне дрезины. Митька, набегавшийся за день вокруг заброшенной драги, уснул едва ли не первым, свернувшись калачиком на отведённом ему месте у самой стенки.
Иван Павлович проснулся внезапно, рывком, будто кто-то толкнул его в бок, — хотя рядом, на соседней лавке, безмятежно посапывал Сорокин. Доктор полежал немного с закрытыми глазами, пытаясь понять, что именно его разбудило, — какой-то посторонний звук, не то скрип, не то шорох, доносившийся снаружи, из темноты.
Мотрисса стояла тихая, едва освещённая огарком свечи в жестяном подсвечнике. Привычно посапывали на своих местах Званцев, Захар… Иван Павлович приподнялся на локте, обвёл взглядом тесный салон — и похолодел.
Митькиного места не было.
— Артём Игнатьевич! — зашептал он, нагибаясь к Сорокину и тряся его за плечо. — Проснитесь! Митьки нет!
Сорокин проснулся мгновенно, по-военному — рука тут же нашарила в темноте револьвер.
— Чего? Как нет?
— Да вот так — нет, — Иван Павлович указал на пустую, смятую постель мальчишки. — Может, вышел просто… по нужде?
— Вот ведь сорванец! Сказал же ему… Ладно, не паникуем, — Сорокин, поднявшись, быстро натянул сапоги. — Пойдём глянем. Остальных пока будить не станем — нечего панику зря разводить, коли он и впрямь отлучился недалеко.
Выбрались наружу тихо, стараясь не скрипеть дверью. Ночь выдалась безлунная, тёмная, лишь редкие звёзды мерцали сквозь прорехи в низких облаках. Сорокин зажёг свой динамо-фонарик, завертел рычажком — слабый, дрожащий луч заскользил по земле у дрезины.
— Вот, гляди, — присел он у самых колёс. — Следы. Маленькие, мальчишеские. И не к кустам пошёл, а вон туда…
Луч фонаря высветил цепочку отпечатков, уходящую прочь от стоянки — не в сторону ближайших кустов, где обычно справляли нужду, а напрямик, через всю открытую площадку, к черневшим неподалёку штольням.
— Вот же паршивец! — сквозь зубы выругался Сорокин. — Говорили ведь ему — не соваться! Прямым текстом говорили!
— Пойдём скорее, — Иван Павлович уже шагал вперёд, напряжённо вглядываясь в темноту. — Мало ли что там, в этих провалах… Мальчишка ведь, любопытство любое благоразумие пересилит.
Шли быстро, стараясь ступать тихо, — хотя теперь уже было не до осторожности, тревога гнала вперёд быстрее всякой предусмотрительности. Миновали ржавую, заросшую бурьяном вагонетку у входа в ближайшую выработку — и тут всякие сомнения отпали: прямо у чёрного зева штольни, в раскисшей от недавнего дождя земле, ясно виднелся свежий, мальчишеский след.
— Сюда пошёл, — выдохнул Сорокин, направляя луч фонаря в зияющую темноту прохода. — Вот же… Митька! Митька, ты здесь⁈
Голос его гулко, странно отозвался где-то в глубине выработки — и тут же стих, поглощённый сырой, тяжёлой темнотой.
Ответа не последовало.
— Пошли, — коротко бросил Сорокин, решительно шагая внутрь. — Я первый, ты за мной. Да гляди под ноги — крепи тут, поди, десять лет не менялись.
Иван Павлович, пригнув голову под низким, осклизлым сводом, последовал за ним. Воздух внутри штольни был тяжёлым, холодным, пах сырой землёй и ещё чем-то неприятным, затхлым — тленом давно нежилого, брошенного места. Под ногами хлюпала грязь, с низкого, укреплённого подгнившими деревянными стойками потолка то и дело срывались холодные капли.
— Митька! — снова позвал Сорокин, и голос его, усиленный узким каменным коридором, прозвучал неожиданно зловеще. — Отзовись, стервец, не доводи до греха!
Луч фонаря выхватывал из темноты то обвалившуюся кучу породы, то ржавые остатки какого-то инструмента, то уходящий дальше, в непроглядную черноту, узкий лаз.
И вдруг где-то впереди, из самой глубины штольни, донёсся звук.
Протяжный, низкий, доносящийся будто бы отовсюду разом, то ли вой, то ли стон, многократно отражённый, искажённый каменными сводами, сплетающийся в жуткое, нечеловеческое эхо.
Иван Павлович замер, чувствуя, как по спине пробегает холодная, липкая дрожь.
— Что это было? — прошептал он, невольно хватаясь за рукав Сорокина.
Сорокин тоже застыл на месте, настороженно всматриваясь в непроглядную черноту впереди, — и Иван Павлович впервые за всё время их знакомства увидел, как побелели костяшки пальцев чекиста, сжимающих револьвер.
Звук повторился — ближе, громче, ещё более жуткий и неразборчивый, чем прежде.
Глава 17
Звук повторился снова, протяжный, надрывный, будто кто-то раненый, умирающий стенал во тьме. Иван Павлович, как ни пытался унять разыгравшееся воображение, невольно начал рисовать себе самые жуткие картины: то ли зверь, забредший в старую выработку и застрявший там, то ли — а эта мысль была куда страшнее — сам мальчишка, попавший в беду, провалившийся в какой-нибудь скрытый лаз, придавленный обрушившейся породой.
— Может, назад? — тихо, против собственной воли, вырвалось у доктора. — Подмогу бы позвать, фонарей побольше, веревку…
— А коли он ранен? Коли минуты его сочтены? — так же тихо, но твёрдо возразил Сорокин, хотя и у него голос предательски дрогнул. — Нет, Иван Палыч, идём дальше. Не бросать же парня одного в этакой темнотище.
Он решительно двинулся вперёд, хотя луч фонаря в его руке заметно подрагивал. Иван Павлович, стиснув зубы, последовал за ним, стараясь не отставать ни на шаг. Своды штольни сжимались всё теснее, под ногами то и дело хрустели обломки обвалившейся породы, а звук — то затихающий, то вновь нарастающий — казалось, обступал их теперь со всех сторон разом, отражённый десятками невидимых в темноте поворотов и ответвлений.