Сибирский эшелон (СИ), стр. 36

— А чего вообще в эту кашу полезли? — осторожно поинтересовался Сорокин. — Лубков ваш идейный, что ли, такой уж? За что воюете-то?

Мужик невесело усмехнулся, устало потерев заросшее щетиной лицо.

— Идейный… Да кто ж его знает, идейный он аль нет. Нас-то больше другое погнало. Продотряды эти, будь они неладны, — последнее выгребают, под метёлку. У меня вон семья — пятеро ребятишек, жрать нечего, а они зерно подчистую забирают, мол, для нужд революции. Вот и пошли, кто с голодухи, кто со злости, а кого и силком Лубков забрал — не пойдёшь, говорит, пособником контры считать буду.

— Силком, значит, — тихо повторил Сорокин, в голосе его не было уже прежней настороженности, лишь глухое, невесёлое понимание.

— А то как же, — поддержал разговор другой лубковец, невысокий, уже немолодой мужичок с перебинтованной ногой. — Я вот вовсе не воевать хотел. Хозяйство у меня, лошадь была справная, корова… Да явились, говорят — либо с нами иди, либо раскулачим подчистую, да ещё и к стенке поставим, как врага советской власти. Какой тут выбор?

Сорокин медленно кивнул, обводя взглядом усталые, измождённые лица обступивших его людей — и во взгляде этом читалось не осуждение, а скорее горькое, тяжёлое сочувствие человека, слишком хорошо понимающего, что никакой это не враг в привычном смысле слова, а такие же, в сущности, жертвы обстоятельств, как и тысячи других по всей истерзанной, раздираемой братоубийственной войной стране.

— А самого Лубкова видали? — как бы между делом спросил он. — Силён ещё, держится?

Бородач махнул здоровой рукой.

— Да где там держится… Отступает Пётр Кузьмич, вот что. Говорят, под Ижморской половину отряда положили, не меньше. Думаю, скоро уж либо сдаваться придётся, либо по тайге врассыпную — кто куда. Войне этой конец, чую, уже недалёк.

Закончив перевязку, Иван Павлович помог раненому подняться, придерживая его за локоть.

— Вот и всё, голубчик. Рана, конечно, скверная, но жить будете. Только не тряситесь особо, да повязку почаще меняйте, коли чистую тряпицу найдёте. И воды побольше пейте — крови вы изрядно потеряли.

— Благодарствую, доктор, — хрипло выдавил раненый, слабо улыбнувшись потрескавшимися губами. — Уж и не чаял, что подсобит кто…

— Будет вам, — отмахнулся Петров, поднимаясь с колен и отряхивая испачканные землёй брюки. — Долг врачебный, чего уж там.

Сорокин, закончив разговор с бородачом, повернулся к доктору, и во взгляде его промелькнуло безмолвное одобрение — похоже, этот неожиданный жест милосердия сделал для мирного исхода встречи куда больше, чем все его осторожные, дипломатичные речи.

— Что ж, товарищи, — громко, обращаясь уже ко всем разом, произнёс Сорокин, — нам, пожалуй, пора своей дорогой двигаться. Дело у нас, сами понимаете, геологическое, не военное — ввязываться ни в чью сторону не намерены.

— И то верно, — бородач кивнул, закидывая винтовку за плечо уже окончательно, без прежней настороженности. — Ступайте с миром, коли зла не желаете. И… — он на мгновение замялся, — спасибо за доктора-то. Доброе дело сделали, не всякий нынче так поступит.

— Поправляйтесь, — напутствовал Иван Павлович раненого напоследок. — И вы, остальные, — берегите себя. Довольно уже крови на этой земле.

Лубковцы, негромко переговариваясь, тронулись дальше своей дорогой — всё так же устало, вразброд, поддерживая раненых, — пока их понурые, измождённые фигуры не скрылись окончательно за поворотом просеки, среди голых, по-осеннему облетевших берёз.

— Ну, — выдохнул наконец Сорокин, когда последний из отряда растворился в тайге, — пронесло, кажется. Все живы, никто не пострадал. Повезло нам, Иван Палыч, крупно повезло. Могли в такую перестрелку попасть… Постреляли бы друг друга попусту.

— Нет, не повезло, — тихо возразил доктор, глядя вслед скрывшимся лубковцам. — Просто люди оказались людьми, несмотря ни на что. По разные стороны баррикад, а всё одно — люди, не звери.

Сорокин ничего не ответил, лишь коротко, невесело кивнул, доставая из кармана неизменную потухшую трубку.

— По местам, товарищи! — скомандовал он, повысив голос. — Захар, заводи мотор! Выдвигаемся к Берикулю, время не ждёт.

Экипаж, до того напряжённо замерший в кустах по обе стороны путей, начал понемногу подниматься, отряхиваясь от налипшей листвы и грязи, убирая оружие. Захар, взобравшись на своё место, завёл мотор — тот недовольно затарахтел, но тут же выровнялся, заработал ровно.

Дрезина, дёрнувшись, медленно тронулась дальше по ржавой, заброшенной колее — туда, где за много вёрст впереди, среди глухой сибирской тайги, их ожидали заброшенные золотые прииски Берикуля и новая, пока ещё неведомая часть долгого, полного опасностей пути.

К Берикулю добрались лишь на исходе следующего дня — путь, и без того неторопливый, замедлился ещё больше: заброшенная ветка петляла меж сопок, то и дело прерываясь просевшими, полусгнившими шпалами, которые приходилось укреплять заново.

Первые признаки близости прииска показались издалека — сквозь редеющий лес завиднелись отвалы пустой породы, серые, безжизненные холмы, поросшие кое-где чахлым березняком, да покосившийся остов деревянной эстакады, когда-то, видно, служившей для промывки породы.

— Вот он, Берикул, — объявил Сорокин, сверяясь с картой. — Прииски золотые, ещё с прошлого века разрабатывались. Слыхал о них, помню.

— Богатое место было, — неожиданно подал голос дед Прохор. — Я ещё мальцом слыхал — старатели сюда со всей губернии съезжались. Даже известный золотодобытчик Александр Андреевич Громов в 1890 году с самого Амура приезжал сюда, чтоб обследование провести. В газетах даже писали. Хотел построить тут еще одну добычу. А ноне, вишь, всё забросили.

— Революция, — коротко заметил Верейский. — Да и войны — германская, гражданская. Не до золота людям было, вернее сказать — не до этого золота.

Дрезина, миновав последний поворот, выкатилась наконец на обширную, открытую площадку — бывший старательский посёлок представал перед ними во всей своей неприглядной, запущенной наготе.

Десятка полтора изб и бараков, большинство — с провалившимися крышами, иные — и вовсе без крыш, чернели пустыми глазницами выбитых окон. Посреди посёлка торчал покосившийся, тронутый ржавчиной остов паровой драги — громоздкой машины на массивной железной раме, когда-то, видно, перемывавшей тонны породы в поисках драгоценного металла, а ныне годной разве что на слом.

— Ишь, какая махина, — присвистнул Кулаков, разглядывая ржавые фермы драги. — Это что ж за штуковина такая?

— Драга, — коротко пояснил Званцев, уже разглядывавший механизм профессиональным, заинтересованным взглядом инженера. — Золото из речного песка вымывала, да ещё как! Жаль, запущена совсем — видно, годов пять, а то и все десять без присмотра стоит.

Дальше, за остовом драги, тянулись штольни — тёмные, зияющие провалы в склоне невысокой сопки, укреплённые почерневшими, местами уже обрушившимися деревянными крепями. У входа в ближайшую из них ржавела брошенная вагонетка, доверху заросшая бурьяном, да валялись какие-то обрывки тросов и цепей.

— Жутковатое место, — поёжился Петров, обводя взглядом эту застывшую, безмолвную картину разрухи. — Будто вымерло всё.

— Так и есть, считай, вымерло, — отозвался дед Прохор, настороженно принюхиваясь к воздуху. — А ить были времена — гудело здесь, людно было! Теперь одни призраки, почитай, и остались.

Сорокин, выбравшись из дрезины, медленно обошёл площадку, цепким, хозяйским взглядом окидывая брошенные постройки.

— Становимся здесь, — решил он наконец. — Место открытое, обзор хороший, да и укрыться, случись что, есть где. Переночуем, а завтра с утра — искать будем. Коли уж золото настоящее где-то рядом прячут, так тут, сдаётся мне, самое подходящее место — и штолен этих, и выработок старых — глаза разбегаются, спрятать можно что угодно.

— Думаете, здесь? — с сомнением спросил Петров.

— А чем не место? — пожал плечами начальник. — Заброшено, безлюдно, да и от основной магистрали в стороне. Самое то, чтобы вагоны спрятанные с концами упрятать, покуда шумиха не уляжется.