Сибирский эшелон (СИ), стр. 35
— Лубковцы, — одними губами произнёс Сорокин, пригибаясь рядом с доктором. — Точно они. Отступают.
— А может, и не заметят нас, — тихо предположил подползший Кулаков. — Пройдут стороной…
Но тут один из бредущих вдруг остановился, вскинул голову — и замер, разглядев сквозь редкий кустарник неподвижно застывший на путях тёмный, непривычного вида силуэт мотриссы.
— Стой! — донёсся резкий, встревоженный голос. — Гляди, железка какая-то стоит! Не поезд… Что за чёрт?
Вся группа разом остановилась, настороженно уставившись в сторону насыпи. Кто-то торопливо вскинул оружие, кто-то, напротив, попятился, явно готовый броситься наутёк при первом же выстреле.
— Эй! Кто такие⁈ Чья машина⁈ — выкрикнул один из них, рослый, бородатый мужик с разорванным рукавом шинели, из-под которого виднелась грязная, наспех перевязанная рука. — Отвечай, не то стрелять будем!
Иван Павлович, замерший в кустах рядом с Сорокиным, почувствовал, как напряжение в воздухе сгустилось до предела — ещё мгновение, и достаточно одного неосторожного движения, одного случайного звука, чтобы всё обернулось кровавой, бессмысленной бойней.
Сорокин медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся из кустов — руки на виду, но револьвер по-прежнему при себе, за поясом.
— Геологи мы! — крикнул он в ответ, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично, миролюбиво. — Партия геологоразведочная, из Москвы! Дрезина это наша, моторная, не поезд! Не ищем с вами ссоры, мужики, своей дорогой идём!
В группе лубковцев возникло замешательство — кто-то что-то недоверчиво забормотал, разглядывая невиданную машину, кто-то продолжал держать оружие на изготовку, напряжённо вглядываясь в показавшиеся из кустов фигуры.
— Геологи, говоришь? На самобеглой телеге этакой? — переспросил давешний бородач, не опуская, впрочем, винтовки. — А чего ж тогда с охраной ходите, да с оружием?
— Время нынче такое, сам видишь, — Сорокин развёл руками, демонстративно показывая пустые ладони. — Без охраны нынче никуда, да и машину такую без присмотра не бросишь. А вы, гляжу, тоже не с пустыми руками путешествуете. Раненые у вас, вижу?
— Есть такое, — нехотя признал бородач, и в голосе его прозвучала вдруг неожиданная, глухая усталость. — Жарко было, под Ижморской-то. Пушки эти, бронепоезд будь он неладен…
Он замолчал, устало утирая рукавом взмокший от пота, несмотря на холод, лоб. По всему было видно — ни сил, ни желания воевать дальше у этого измотанного, израненного отряда уже не осталось.
Иван Павлович, по-прежнему не поднимаясь из укрытия, напряжённо вглядывался в стоящих напротив людей — усталые, измождённые лица, потухшие, затравленные взгляды, — и думал о том, что перед ним стоят сейчас вовсе не какие-то закоренелые бандиты или фанатики-мятежники, а такие же, по сути, вчерашние мужики, какими были и те, что бросили на дороге свою мёртвую лошадь и письмо жене. Люди, загнанные в этот ужас против собственной воли и собственного разумения.
Напряжение, повисшее между двумя группами, казалось, можно было резать ножом — ни те, ни другие не знали наверное, чего ждать друг от друга в следующее мгновение, а оружие по-прежнему оставалось наготове с обеих сторон, и замершая на путях притихшая мотрисса — безмолвный, чужеродный свидетель этого хрупкого, готового каждую секунду сорваться равновесия.
Глава 16
Тишина, повисшая над просекой, тянулась, казалось, бесконечно. Обе стороны замерли в напряжённом, хрупком равновесии, не решаясь ни отступить, ни броситься в атаку.
Иван Павлович, по-прежнему пригибаясь в кустах рядом с Сорокиным, чувствовал, как бешено колотится сердце, — и в то же время где-то на периферии сознания успевал оценивать происходящее с холодной, почти отстранённой трезвостью. Лубковцев — человек восемь-десять, экспедиции — примерно столько же, считая красноармейцев. Силы равные, а значит, случись стрельба — потери будут с обеих сторон, и немалые. Кому такое нужно?
Бородатый мужик с раненой рукой по-прежнему держал винтовку наизготовку, но не стрелял — видно, и сам прекрасно понимал всю рискованность положения. За его спиной тревожно перешёптывались остальные, кто-то нервно переступал с ноги на ногу, кто-то украдкой косился в сторону леса, явно прикидывая пути к отступлению.
«Ни те, ни другие стрелять не хотят, — отметил про себя Иван Павлович. — Да только и довериться друг другу пока не с чего. Чуть что — и обе стороны начнут палить с перепугу, прежде чем разберутся, что к чему».
Секунды тянулись, напряжение не спадало. Сорокин, застывший рядом с поднятыми, показывающими пустоту ладонями, тоже, судя по напряжённому его молчанию, лихорадочно соображал, как переломить это гибельное равновесие, не спровоцировав нежеланного кровопролития.
И тут взгляд Ивана Павловича снова наткнулся взглядом на того раненого, что стоял чуть поодаль, покачиваясь, придерживаемый под руку товарищем. Голова его была обвязана грязной, насквозь пропитанной бурыми пятнами тряпицей, а лицо, даже на таком расстоянии, виднелось мертвенно-бледным, со впалыми, измождёнными щеками.
Доктор не выдержал.
— Погодите! — крикнул он, приподнимаясь из кустов, несмотря на предостерегающий взгляд Сорокина. — У вас же раненый там! Тяжёлый, вижу!
Над просекой повисла новая, удивлённая пауза — лубковцы, явно не ожидавшие подобного обращения, настороженно переглянулись.
— Я врач! — продолжал Иван Павлович, медленно, без резких движений, выходя из-за кустов, руки по-прежнему на виду. — Доктор! Давайте я его осмотрю, помогу, чем смогу. Зла вам не желаем, слышите? Нам бы только мирно разойтись, своей дорогой, вот и всё.
Бородач, не опуская винтовки, настороженно прищурился, разглядывая вышедшего навстречу невысокого, немолодого уже человека в потрёпанной шинели.
— Доктор, значит, — произнёс он, присматриваясь к Иван Павловичу. — А не врёшь?
— Чистая правда, — Иван Павлович остановился шагах в десяти, не приближаясь дальше без разрешения. — Военно-полевой хирург, довелось повидать всякого — и германский фронт, и не только. Рана у товарища вашего скверная, вижу — кровь через повязку сочится, да и бледность эта нехорошая. Помочь могу, честное слово.
Раненый, которого поддерживали под руки, слабо застонал, качнувшись, — и это, похоже, оказалось решающим доводом.
Бородач обернулся к товарищам, что-то коротко, вполголоса бросил — слов было не разобрать, но по интонации чувствовалось: совещаются, взвешивают.
— Ладно, — произнёс он наконец, нехотя опуская винтовку стволом вниз, хотя и не выпуская её окончательно из рук. — Подходи, доктор. Только без фокусов, чуешь?
— Какие уж тут фокусы, — Иван Павлович медленно двинулся вперёд, краем глаза заметив, как по обе стороны просеки один за другим начали опускаться — не бросая оружия, но хотя бы переставая держать его наизготовку — винтовки и обрезы. Напряжение, прежде звеневшее в воздухе почти осязаемо, понемногу ослабевало, сменяясь настороженным, хрупким перемирием.
Доктор опустился на колени прямо у путей, подле раненого, которого бережно усадили на шпалу. Быстро, профессионально размотал грязную повязку — рана оказалась рваной, пулевой, задевшей кожу над ухом, кровоточащей обильно, но, к счастью, не задевшей кость.
— Контузия, скорее всего, — произнёс Иван Павлович, доставая из саквояжа бинт и склянку с йодом. — Да ещё и потеря крови изрядная. Ну-ка, голубчик, не дёргайся, сейчас обработаю…
Пока доктор споро, уверенными движениями промывал и перевязывал рану, Сорокин, стоявший чуть поодаль, негромко заговорил с бородачом.
— Закуришь?
— А есть?
— Махорка.
— Сгодится.
Сорокин достал из внутреннего кармана кисет, протянул Бородачу. Тот закурил.
— Жарко, говоришь, было под Ижморской? — спросил Сорокин.
— Жарко — не то слово, — бородач сплюнул себе под ноги, поморщившись от боли в раненой руке. — Пушки эти бронепоездные — страсть Господня. Как начали садить — мы и побежали. А куда деваться? Супротив орудий-то с обрезами много не навоюешь.