Сибирский эшелон (СИ), стр. 34

— Прости, Господи, дорогу, — проворчал он, притормаживая на очередном подозрительном изгибе пути. — Тут не ветка уже, а одно название. Хорошо хоть, рельсы ещё целы.

— Лишь бы довезла, — отозвался Сорокин, не выпуская изо рта потухшей трубки. — А там уж как получится.

День выдался на удивление тихим — дождь наконец унялся, сквозь низкие серые облака изредка пробивалось бледное, неяркое солнце. Тишина эта, впрочем, давила сильнее иного ненастья — все прекрасно понимали, что где-то совсем неподалёку, за гривами сопок, идёт настоящий бой, бьют пушки бронепоезда, трещат пулемёты, а здесь, на безлюдной заброшенной ветке, стояла такая благостная, почти деревенская тишь, что в неё не верилось.

Митька, успевший уже совершенно освоиться в новой компании, крутился возле Захара, забрасывая того вопросами.

— А вот это что за рычаг? А это зачем?

— Тормоз это, — терпеливо, хоть и не без гордости, пояснял чулымец. — А вот это — подача топлива. Хочешь, порулить дам? Ну, когда путь ровный будет.

— Хочу! Ух ты, вот это да!

— Не балуй мальца, Захар, — не оборачиваясь, бросил Сорокин. — Не ровен час, с рельсов съедем.

— Да я ж только когда прямая пойдёт, Артём Игнатьевич! — обиженно отозвался механик.

Чуть поодаль, у разложенной на коленях карты, тихо, но ожесточённо спорили Званцев и Амзораков — тема нашлась всё та же, извечная.

— Вот ты говоришь, электровозы, — качал головой инженер-путеец. — А кто, позволь спросить, провода-то тянуть станет через такую вот тайгу? Это же сколько меди надо, столбов…

— Так не сразу же везде! — горячился Захар. — Сначала в городах, на главных магистралях…

— А здесь что, не магистраль была? — Званцев кивнул на проплывающие за окном заросшие рельсы. — Вот тебе и твоё светлое будущее. Через десять лет такое же запустение — только с проводами.

— Пессимист вы, Пётр Аркадьевич!

— Реалист, Захар Тимофеевич. Реалист.

Один лишь дед Прохор, сидевший у окна с неизменной самокруткой, в разговоры не встревал — вместо этого он всё настороженнее поглядывал на проплывающую мимо тайгу, то и дело принюхиваясь и вслушиваясь, будто к чему-то прислушивался.

— Что, Прохор Силантьич, не нравится что-то? — заметил наконец Иван Павлович, подсаживаясь ближе.

Старик неспешно затянулся, выпустил сизый дымок и покачал головой.

— Тихо больно, доктор. Не по-доброму тихо.

— Так вроде ж хорошо, что тихо.

— Дичь-то где? — дед кивнул на окно. — Третий час едем, а чтоб рябчик вспорхнул, аль белка по сосне — да хоть бы раз! А ведь места здесь богатые, зверовые, сам же видел, когда шли сюда.

Иван Павлович невольно задумался, вглядываясь в проплывающую мимо тайгу, — и впрямь, за всё это время не промелькнуло ни одной живой твари, ни птичьего крика, ни беличьего мельтешения в ветвях.

— Попряталась вся, — тихо, почти себе под нос, докончил мысль старик. — А это, доктор, завсегда к одному. Чужие в лесу. Много чужих.

В салоне стало заметно тише — видно, не один Петров расслышал эти слова. Сорокин медленно обернулся, вынимая трубку изо рта.

— Говоришь, чужие?

— Говорю, что дичь молчит, — невозмутимо поправил дед. — А уж чужие там аль ещё что — то одному Богу ведомо. Да только зря таёжный зверь попусту не хоронится.

Минут через двадцать, когда путь пошёл через неширокую просеку, Кулаков вскинул руку.

— Стой! Там что-то…

Захар послушно притормозил. Все, кто был в салоне, начали один за другим выбираться наружу.

Шагах в тридцати от путей, съехав одним колесом в придорожную канаву, стояла брошенная телега — обычная, деревенская, с подгнившими уже бортами. Запряжённая в неё лошадь — старая, сивая кобыла — лежала тут же, в оглоблях, неподвижная, с остекленевшим уже взглядом.

— Издохла, — присев рядом, констатировал дед Прохор, разглядывая запёкшуюся на боку животного рану. — Пулей зацепило. Видать, не довезла хозяина, свалилась на ходу, да так и оставили.

Сорокин, подойдя ближе, принялся осматривать саму телегу. На дне её, среди раскиданной соломы, обнаружился целый ворох брошенных второпях вещей — закопчённый котелок, холщовый мешок с остатками сухарей, расползшихся теперь под дождём в бесформенную кашу, пара грубых, самодельных обрезов из охотничьих ружей.

— Обрезы, — хмуро заметил Сорокин, поднимая один из них и осматривая самодельный, явно кустарный затвор. — Не армейское оружие. Крестьянское.

— А вот и ещё кое-что, — Верейский, успевший тем временем обойти телегу с другой стороны, протянул начальнику мятый, пожелтевший конверт. — Письмо, похоже.

Сорокин развернул сложенный вчетверо листок, бегло пробежал глазами неровные, явно выведенные непривычной к письму рукой строки.

— «Дорогая моя Акулина Петровна…» — вслух прочёл он первую строку и замолчал, пробегая дальше глазами уже молча. Лицо его при этом сделалось непривычно хмурым, сосредоточенным.

— Что там? — тихо спросил Петров.

— Да то и есть, — Сорокин аккуратно сложил письмо обратно. — Мужик какой-то жене пишет. Про урожай спрашивает, про детишек. Пишет, мол, скоро вернётся, как дело это всё уляжется… — он помолчал, пряча листок в карман. — Не особо, видать, в бой-то рвался. Загнали, похоже, силком, вместе с остальными.

Иван Павлович медленно обвёл взглядом разбросанные по телеге вещи — сухари, обрезы, нехитрый крестьянский скарб — и почувствовал, как в груди у него шевельнулась уже знакомая, горькая тяжесть. Не армия, не банда закоренелых головорезов — обычные мужики, оторванные от своих полей, от своих жён и детишек, брошенные в эту бессмысленную, жестокую круговерть.

— Недавно это было, — дед Прохор, присевший рядом с мёртвой лошадью, тронул пальцем ещё не успевшую толком подсохнуть кровь на ране. — Часа два, может, три назад. Не больше.

Сорокин медленно выпрямился, оглядывая притихший, настороженный лес вокруг.

— Значит, где-то рядом они, — произнёс он тихо. — Раненые, отступающие, перепуганные — а оттого, пожалуй, что вдвойне опасные. Все к оружию, товарищи. И гляди в оба.

Отряд приближался к опасному участку с удвоенной осторожностью. Сорокин приказал Захару сбавить ход до самого малого, а вперёд, саженей на полсотни, выслал пешего дозорного чтобы тот держался у самых путей, на виду у дрезины, и успевал подать знак при первой же опасности.

Мотрисса ползла следом почти пешим шагом, тарахтя мотором на малых оборотах, — остальные, вооружившись, рассредоточились у окон и у заднего борта, за мешками с песком, готовые в любой момент спрыгнуть наружу.

Прошли так, может, с версту, когда дозорный вдруг резко остановился, попятился к путям и замахал рукой, подавая знак тревоги.

— Стой! — крикнул он, бросаясь назад, к дрезине. — Там люди! За просекой!

— Глуши мотор! — скомандовал Сорокин. — Все вниз, живо, в кусты!

Захар заглушил двигатель, и мотрисса, дёрнувшись, замерла прямо посреди пути — её высокий чёрно-красный силуэт теперь торчал на открытом месте совсем некстати, хорошо заметный с любой стороны. Все, кто был внутри, поспешно повыпрыгивали наружу и залегли в придорожном кустарнике по обе стороны от дрезины, держа оружие наготове.

Иван Павлович, выглянув из-за куста, разглядел впереди, шагах в семидесяти, группу людей, бредущих наискось через просеку, — судя по всему, они как раз и направлялись к этой заброшенной ветке, то ли чтобы перейти её, то ли чтобы пойти вдоль насыпи.

Их было человек восемь, может, десять — трудно сосчитать точно сквозь редкий кустарник. Шли вразброд, без всякого строя, тяжело, из последних сил — кто хромая, опираясь на подобранную по пути палку, кого вели под руки товарищи. Один, судя по белевшей через плечо грязной повязке, был ранен в голову, другой, пониже ростом, тяжело припадал на правую ногу. Одеты все были самым разномастным образом — где солдатская шинель без погон, где обычный крестьянский армяк, у кого-то на плече висела старая берданка, у кого-то — всё тот же самодельный обрез.