Сибирский эшелон (СИ), стр. 33

Иван Павлович, осмотревший рану ещё раз вместе с фельдшером, лишь мрачно кивнул, соглашаясь с диагнозом.

— Недели две, не меньше, Артём Игнатьевич, — произнёс он, выйдя в коридор к ожидавшему там Сорокину. — Может статься, и больше. Ногу, Бог даст, сохраним, но тащить его с собой сейчас — чистое убийство.

Сорокин долго молчал, хмуро глядя на дверь палаты, потом тяжело вздохнул.

— Ну, что ж. Оставляем. Ревков! — окликнул он топтавшегося неподалёку красноармейца. — Останешься при товарище Федотове. Приглядишь, поможешь, коли что. Как на ноги встанет — так и доберётесь до своих, по железной дороге, через Тайгу. Деньгами на дорогу снабжу.

— Есть, товарищ командир, — невесело кивнул Осип, — только обидно как-то… без меня-то вы…

— Обидно, не обидно, — оборвал его Сорокин, — а приказ есть приказ. Да и то сказать — одним бойцом меньше, одним больше — не велика потеря. А вот раненого бросить — последнее дело.

Похоронили Сударкина в тот же день, за станционным погостом, на отшибе, под старой, уже облетевшей осиной. Могилу выкопали красноармейцы, без лишних слов, без отпевания — не по-людски, может, но хоть по-человечески, без ямы придорожной.

Иван Павлович стоял у свежего холмика, глядя на некрашеный, наскоро сколоченный из двух досок крест, и думал о том, каким странным, изломанным оказался этот человек — то ли жертва обстоятельств, вынужденная продавать себя за кусок хлеба для семьи, то ли хладнокровный, расчётливый лазутчик, сыгравший свою роль почти безупречно. А может статься, и то, и другое разом — война, подумалось доктору, редко оставляет людям выбор между чистыми, однозначными ролями.

— О чём задумались, доктор? — тихо спросил подошедший Сорокин.

— Да вот, думаю — сколько таких, как он, по всей Сибири мечется сейчас, — отозвался Петров. — Не по злому умыслу, не по убеждению даже — просто жизнь так повернула.

— Оно, может, и так, — Сорокин пожевал мундштук погасшей трубки. — Да только нам с тобой, Иван Палыч, от этого не легче. Пойдём. Дело ждёт.

В тесной каморке, выделенной начальником станции под временный штаб, собрались все старшие экспедиции — Сорокин, Петров, Званцев, Верейский. На столе, рядом с разложенной картой, лежал тот самый злополучный документ — помятый, в тёмных бурых пятнах, уже подсохших.

— Вот, — Сорокин аккуратно расправил лист. — Гриф, подписи — всё цело. Сударкин, слава Богу, только первую строку и прочесть успел, самую верхнюю, про розыск золотого запаса. До сути — где именно искать, каким маршрутом — добраться не поспел.

— И передать никому не успел, — заметил Верейский. — Это важнее всего прочего, Артём Игнатьевич. Я его взял на месте, едва он документ за пазуху спрятал, — ни к лошади подойти не дал, ни тем паче до своих добраться. Так что-то, что он успел прочесть, да то, что сам видел-слышал за эти дни, — всё это с ним в могилу и легло.

— То есть банда эта, атаман его, — медленно произнёс Сорокин, — по-прежнему знает лишь то, что знала с самого начала. А начала она, если Сударкин правду говорил, с того, что просто ждала, пока кто-нибудь приедет искать золото. Не больше.

— Выходит, так, — кивнул Верейский. — Они подослали его прощупать нас — кто мы, да что за партия такая странная, с охраной и радистом. А что он прощупал — так и осталось при нём.

— Это хорошо, — Иван Павлович невольно выдохнул с облегчением. — Значит, хоть легенда наша цела, да и то, что мы не просто геологи, — тоже пока тайна за семью печатями.

— Пока, — хмуро поправил его Сорокин. — Да только атаман этот, коли человека своего не дождётся обратно, тоже ведь не дурак. Сам сообразит — неладно что-то. Насторожится ещё пуще прежнего.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу, потом вдруг поднял тяжёлый взгляд на Верейского.

— А теперь, Сергей Сергеевич, объясните-ка мне ещё раз, да толком — отчего вы Сударкина этого подозревали, а мне ни слова не сказали? Молчали, пока он чуть не сбежал с секретным приказом в кармане!

Верейский выдержал этот взгляд спокойно, не дрогнув.

— Виноват, Артём Игнатьевич. Решение, признаю, спорное. Да только улики у нас с доктором были косвенные, шаткие — симметричные побои, чистые руки, оговорка одна случайная. На таком основании человека перед всей экспедицией обвинять — значит без вины осрамить, коли ошиблись бы.

— С доктором? — Сорокин резко повернулся к Петрову, и в голосе его прозвучало неподдельное удивление, смешанное с чем-то похожим на обиду. — Иван Павлович, так вы тоже, выходит, знали? И тоже молчали?

Иван Павлович почувствовал, как кровь приливает к лицу, — повисшая тишина сделалась тягостной, неловкой.

— Знал, Артём Игнатьевич, — произнёс он наконец, глядя Сорокину прямо в глаза. — И решение это было общее, не одного лишь Сергея Сергеевича. Признаю, ошибся — стоило вам сказать сразу, невзирая на шаткость улик.

Сорокин долго молчал, остывая, потом тяжело выдохнул и махнул рукой.

— Ладно уж. Задним умом все крепки. Хорошо хоть, что на этот раз молчание ваше нам боком не вышло — не успел он никому ничего передать. В следующий раз может и не повезти так. Отныне, — он обвёл всех троих тяжёлым взглядом, — любое подозрение, самое ничтожное, — сразу ко мне. Ясно?

— Ясно, — почти хором отозвались Петров и Верейский.

Званцев лишь молча кивнул, не принимавший во всей этой истории никакого участия, но прекрасно понимавший всю серьёзность произошедшего.

— Ну-с, — Сорокин вернулся к разложенной карте, — а теперь думаем, как дальше быть. Мариинск, сами знаете, у Лубкова под боком, бронепоезд туда уже ушёл, а то и второй следом снарядят. Соваться прямо в самое пекло — последнее дело.

— Обойти бы с запада, — предложил Званцев, проведя пальцем по карте. — Вот тут, глядите, — не доезжая верст пятнадцать до самого Мариинска, есть разъезд, а от него — старая, почти заброшенная ветка на Берикуль, золотые прииски там раньше были. Крюк, конечно, порядочный, да уж лучше крюк, чем под пули лубковцев лезть.

— А Причулымье? — нахмурился Петров. — Мы ведь туда в итоге метим.

— А Причулымье, доктор, — Сорокин снова взял в зубы пустую трубку, — судя по карте, как раз с той стороны, с запада, сподручнее и выходит. Так что крюк этот — он же, по сути, и есть кратчайшая дорога, в обход беды.

— Разумно, — коротко согласился Верейский. — И от лубковцев подальше, и ближе к цели.

— Значит, решено, — Сорокин сложил карту. — Выступаем, не задерживаясь. Захар! — крикнул он в приоткрытую дверь. — Готовь мотриссу, выдвигаемся через час!

Провожать оставшихся вышли всей немногочисленной теперь компанией. Ревков, стоя у крыльца фельдшерского пункта, невесело улыбался, придерживая на плече вещмешок.

— Бывайте, товарищи. Бог даст, свидимся ещё.

— Бог даст, — кивнул Сорокин, пожимая ему руку. — Федотова береги. И смотри, без глупостей — не геройствуй почём зря.

Дрезина тронулась медленно, со скрипом, набирая ход. Судженская станция, фельдшерский пункт, свежая могила за станционным погостом — всё это постепенно таяло позади, в серой, промозглой дали.

Иван Павлович, сидя у окна, смотрел, как проплывают мимо унылые, оголившиеся перелески, и думал о том, что экспедиция их, начавшаяся вроде бы как секретное, тихое дело, с каждым днём всё отчётливее превращается в настоящую войну — войну с невидимым, хитрым противником, уже потерявшую двоих: Гришу — в самом начале пути, и вот теперь Сударкина, пусть и врага, но тоже — человека, чья-то жизнь, тоже чья-то вина и беда.

— О чём задумались, Иван Павлович? — донёсся рядом тихий голос Верейского.

— Да всё о том же, Сергей Сергеевич, — доктор повернулся к нему. — Боюсь, это ведь только начало.

Верейский ничего не ответил, лишь коротко, невесело кивнул, глядя на проплывающую за окном унылую, продрогшую тайгу.

Ветка на Берикуль оказалась едва ли не хуже всех, что встречались прежде, — узкая, давно заброшенная, местами уже основательно затянутая кустарником, пробивавшимся прямо меж шпал. Захар вёл мотриссу осторожно, на самой малой скорости, то и дело притормаживая на особенно сомнительных участках.