Сибирский эшелон (СИ), стр. 32

Рука Сударкина невольно дёрнулась к груди, к спрятанному за пазухой документу — и этого короткого, выдавшего всё движения оказалось достаточно.

— Отдайте, что взяли, — произнёс Верейский уже без всякой наигранности, отбрасывая самокрутку в раскисшую грязь. — Добром прошу. Пока по-хорошему.

Лицо Сударкина мгновенно переменилось — вся прежняя располагающая мягкость слетела с него, обнажив нечто жёсткое, звериное, расчётливое.

— А вы, значит, с самого начала подозревали, — произнёс он уже совсем другим, сухим и колючим голосом. — Хитёр, благородие. Только поздно спохватились.

Он резко шагнул в сторону, туда, где за углом пакгауза виднелись привязанные лошади, — но Верейский оказался быстрее, преградив ему путь одним стремительным, отточенным движением.

— Стоять, — произнёс он с непреклонной, ледяной твёрдостью. — Иначе хуже будет.

Сударкин замер, затравленно глядя по сторонам. Бежать было некуда, разве что напролом, через самого Верейского. В прищуренных, лихорадочно бегающих глазах Сударкина уже читалось стремительно зреющее, отчаянное решение.

Что произошло дальше, заняло не более нескольких секунд, хотя Ивану Павловичу, узнавшему об этом лишь минуту спустя, по доносившимся выстрелам, эти секунды показались растянутой, мучительно долгой вечностью.

Сударкин, оказавшись прижатым к стене пакгауза, вдруг рванул руку за пазуху — туда же, где уже лежал украденный документ, — и в следующее мгновение в его ладони блеснул револьвер, ловко, почти незаметно извлечённый из потайной кобуры под рубахой.

— Назад! — рявкнул он, вскидывая оружие.

Выстрел грянул почти в упор — но Верейский, успевший за долю секунды до этого резко уйти в сторону, отработанным, инстинктивным движением бывалого фронтовика, остался невредим. Пуля прошла мимо, выбив щепу из дощатой стены пакгауза.

Не теряя ни мгновения, Сударкин развернулся и бросился бежать — петляя, пригибаясь, уже не к лошадям, а напрямик, через станционные пути, в сторону спасительных зарослей за насыпью.

— Стой! — крикнул Верейский, выхватывая собственный револьвер. — Стрелять буду!

Но Сударкин не останавливался, лишь прибавил ходу, отчаянно работая локтями, и расстояние между ним и спасительной тайгой стремительно сокращалось.

Верейский на мгновение замер, вскинул оружие, тщательно, хоть и быстро, прицелился. И выстрелил.

Пуля настигла беглеца почти у самой насыпи. Сударкин дёрнулся всем телом, будто споткнувшись о невидимое препятствие, и тяжело, неуклюже рухнул в раскисшую придорожную грязь.

На звуки выстрелов, доносившиеся со стороны станции, Петров и Сорокин, только что передавшие Федотова в руки местного фельдшера, бросились бежать со всех ног.

— Что случилось⁈ — на бегу крикнул Сорокин, выхватывая револьвер.

— Сударкин! — донёсся издалека голос Верейского. — Документы украл, пытался бежать!

Иван Павлович, первым добравшись до места, рухнул на колени рядом с распростёртым на земле телом. Пуля вошла Сударкину в спину, чуть ниже левой лопатки. Петров, разрывая намокшую от крови рубаху, сразу, одним лишь наметанным взглядом хирурга, понял: рана смертельна. Задето лёгкое, а возможно, и крупный сосуд — кровь толчками выступала наружу, несмотря на отчаянные попытки доктора зажать рану ладонями.

— Держитесь, — хрипло произнёс Иван Павлович, хотя и сам прекрасно понимал всю тщетность этих слов. — Сейчас, сейчас я помогу…

Сударкин, однако, неожиданно открыл глаза — мутные, но ещё вполне осмысленные, — и, преодолевая боль, судорожно вцепился слабеющими пальцами в рукав докторской шинели. Он понял, что умирает.

— Доктор… — прохрипел он, и в горле у него что-то булькнуло, клокоча кровью. — Доктор, спасите… Я же… я же всё расскажу… Всё, как есть… Только спасите… Умирать не хочу…

— Молчите, не тратьте силы, — Иван Павлович лихорадочно пытался нащупать хоть что-то, способное остановить кровотечение, хотя внутри, в глубине души, уже понимал — спасти не удастся.

— Нет… нет, послушайте… — Сударкин, захлёбываясь кровью, цеплялся за последние мгновения жизни с той же отчаянной решимостью, с какой недавно пытался бежать. — Подкулачники мы… Банда наша… Меня нарочно подослали… Разузнать, что вы за люди… какие планы…

Подоспевший Сорокин, опустившись рядом на корточки, напряжённо вслушивался в эти рваные, прерывистые слова.

— Кто послал? — требовательно спросил он. — Сударкин, кто вас послал? Отвечай!

— Атаман… — выдохнул умирающий, и лицо его исказила судорога боли. — Атаман наш… он знал… про золото знал… Ждал, когда кто… кто приедет искать… Я все рассказал… вы спасите меня, таблетку бы какую…

— Откуда он знал⁈ — Сорокин, не сдержавшись, схватил раненого за ворот рубахи. — Откуда⁈

Но Сударкин уже не отвечал — взгляд его помутился, остекленел, дыхание сделалось прерывистым, булькающим.

— Доктор… — прошептал он едва слышно, вновь обращаясь к Петрову, и в этом последнем, угасающем шёпоте прозвучало что-то по-настоящему детское, беспомощное, будто вся прежняя маска хладнокровного шпиона окончательно слетела, обнажив самого обычного, перепуганного смертью человека. — Доктор… больно-то как… спасите…

— Тише, тише, — Иван Павлович, уже понимая всю бесполезность своих действий, всё же продолжал зажимать рану, будто одной лишь силой воли мог удержать ускользающую жизнь. — Вы держитесь, Алексей, держитесь…

— Я не хотел… — прохрипел Сударкин, и по бледной, искажённой мукой щеке его скатилась одинокая слеза, смешиваясь с каплями дождя. — Семью кормить… Они заставили… заставили же…

Он закашлялся, захлёбываясь кровью, и это оказались его последние слова. Тело вдруг обмякло, глаза закатились, дыхание оборвалось на полувздохе.

Иван Павлович ещё несколько секунд продолжал механически, уже без всякой надежды, прощупывать пульс на шее умершего, потом медленно, тяжело опустил руки.

— Всё, — произнёс он глухо. — Умер.

Над станцией повисла гнетущая, тягостная тишина, нарушаемая лишь шумом мелкого, не прекращавшегося дождя. Подоспевший следом Верейский, тяжело дыша, остановился чуть поодаль, убирая револьвер в кобуру.

— Сергей Сергеевич, — Сорокин медленно поднялся на ноги, глядя на бывшего штабс-капитана тяжёлым, непроницаемым взглядом. — Зачем вы его убили? Живым нужно было брать! Он бы ещё много чего рассказал — про атамана этого, про всю банду целиком!

— Он бы ушёл, Артём Игнатьевич, — твёрдо, без малейшего раскаяния возразил Верейский. — Ещё секунда — и скрылся бы в тайге с документами, а искать его потом в таких зарослях — дело безнадёжное. Я выбирал между тем, чтобы он сбежал с нашими секретами, и тем, чтобы остановить его любой ценой. Выбрал второе. Не жалею.

Сорокин долго молчал, обдумывая услышанное, потом тяжело вздохнул и присел рядом с бездыханным телом, осторожно, двумя пальцами, извлекая из-за пазухи покойного измятый, окровавленный документ.

— Хотя бы это сохранили, — произнёс он мрачно, пряча бумагу обратно в свою планшетку. — Иван Павлович… надо бы его похоронить по-людски, хоть он и враг оказался. Не по-зверски же, как падаль, в канаве бросать.

Доктор молча кивнул, поднимаясь с колен и отряхивая испачканные кровью и грязью ладони, — а в груди у него, помимо естественной в такой момент тяжести, зрело и нечто иное, куда более тревожное: Верейский убил человека хладнокровно, расчётливо, без малейшего промедления, и то, с какой именно лёгкостью он это сделал, лишь укрепляло давние, так и не развеянные до конца сомнения.

Глава 15

Фельдшерский пункт станции Судженской размещался в бывшем доме станционного смотрителя — приземистом, крепком, с низкими потолками и неистребимым запахом карболки, въевшимся, казалось, в самые брёвна. Федотова уложили в единственной свободной палате, на узкой железной койке с продавленной сеткой.

— Плохо дело, товарищи, — вздохнул местный фельдшер, пожилой, сутулый человек с седыми бакенбардами и усталыми, слезящимися глазами. — Рана глубокая, да ещё и воспаление началось, вон жар какой. Везти его сейчас, по такой-то тряске, да ещё неведомо куда — считай, что сразу хоронить.