Сибирский эшелон (СИ), стр. 29
Иван Павлович посмотрел на собеседника долгим, изучающим взглядом. Странная, причудливая вышла ситуация — вот он стоит сейчас посреди раскисшей таёжной дороги и держит совет с человеком, которого ещё совсем недавно, по чужому, пусть и предсмертному слову, подозревал в жестоком, хладнокровном убийстве. А теперь этот самый человек предлагает ему союз — пусть хрупкий, пусть настороженный, но всё же союз — против третьего, нового подозреваемого.
«А ведь если он сам и есть тот самый убийца, — пронеслась в голове доктора невольная, холодная мысль, — то что мешает ему сейчас плести столь же искусную паутину лжи, отводя подозрение заодно и от себя самого, и прикрывая истинного виновника?»
Но тут же, вопреки этой мысли, в памяти всплыли и собственные наблюдения последних дней — спокойная, профессиональная манера Верейского держаться, его искренняя, неподдельная горечь в разговорах о войне, о пережитом… Нет, слишком сложно, слишком изощрённо было бы плести такую долгую, многоходовую интригу. Хотя чем чёрт не шутит…
— Хорошо, — произнёс наконец Иван Павлович, протягивая руку. — Понаблюдаем вместе. Но при первом же серьёзном доказательстве — немедленно к Сорокину. Без утайки.
— Разумеется, — Верейский крепко, по-военному, пожал протянутую ладонь, и в глазах его на мгновение мелькнуло нечто похожее на уважение. — Признаться, Иван Павлович, не ожидал от вас такой трезвости суждения. Думал, станете сразу к начальству бежать, едва заслышав.
— Я врач, Сергей Сергеевич, — невесело усмехнулся Петров, отряхивая прилипшую к сапогам глину. — Привык сперва ставить верный диагноз, а уж потом за скальпель браться. Поспешишь — человека без вины погубишь.
Они медленно двинулись вслед за остальными, уже скрывавшимися за поворотом раскисшей таёжной тропы, — два настороженных, не до конца доверяющих друг другу союзника, объединённых теперь общей, тревожной тайной.
Когда Иван Павлович и Верейский добрались наконец до дрезины, остальные уже деловито заканчивали сборы — Захар возился у мотора, Ефимов с красноармейцами закидывали в салон отсыревшие мешки с песком, успевшие послужить импровизированной бронёй.
— Ну наконец-то! — завидев их, окликнул Сорокин, успевший основательно вымокнуть под усиливающимся дождём. — Заждались уже. Что, Сергей Сергеевич, покурили всласть?
— Покурил, — коротко отозвался Верейский, забираясь в салон и отряхивая с рукавов налипшую грязь.
Иван Павлович, устраиваясь следом на жёсткой скамье, украдкой бросил взгляд на Сударкина — тот сидел в дальнем углу, обхватив руками колени, и выглядел совершенно обессиленным, измотанным. Обычный, ничем не примечательный вид человека, пережившего побои и погоню. Но теперь, после слов Верейского, доктор невольно всматривался в каждую мелочь — в то, как Сударкин держит спину, как настороженно, из-под полуопущенных век, поглядывает по сторонам.
«Или мне уже просто мерещится», — одёрнул себя Петров, отводя взгляд.
— Что ж, товарищи, — объявил Сорокин, устраиваясь на переднем сиденье рядом с Захаром, — пустышку мы тут вытянули. Ветка эта — к копям, не к золоту. Бывает и такое. Разворачиваемся, выходим обратно на магистраль. Будем искать дальше — ближе к Мариинску.
— К Мариинску? — встрепенулся Ефимов. — Так ведь там Лубков сейчас хозяйничает, товарищ командир! Сами же слыхали — бронепоезд как раз туда и пошёл.
— Знаю, — хмуро кивнул Артём Игнатьевич. — Оттого и поостережёмся, подойдём с запада, не соваться прямо в самое пекло. А делать нечего — приказ есть приказ, искать надо до конца.
Небо меж тем, и без того хмурое, начинало чернеть ещё сильнее — тяжёлые, свинцовые тучи наползали с запада, затягивая последние просветы. Дождь, до того моросивший вяло, неохотно, вдруг припустил всерьёз, забарабанил по крыше дрезины сплошным, плотным потоком, а где-то вдалеке глухо, раскатисто прогрохотал гром.
— Ох, не нравится мне это небо, — выглянув в забранное фанерой окошко, протянул дед Прохор, щурясь на почерневший горизонт. — Быть нынче грозе знатной. А то и буре.
— В ноябре-то гроза? — недоверчиво хмыкнул Кулаков.
— А то! — старик пожевал ус. — Бывает и такое, редко, да бывает. Особливо, ежели перед самыми холодами. Природа-матушка, она чудить любит.
Захар завёл мотор — тот недовольно затарахтел, захлёбываясь влагой, попадавшей под капот, — и дрезина, дав задний ход, медленно, со скрипом покатилась прочь от заброшенных копей, обратно по размытой, расползающейся под колёсами колее.
Ветер крепчал с каждой минутой, раскачивая верхушки сосен и елей, срывая с них последние пожухлые иглы и ветки. Где-то в отдалении снова громыхнуло — уже ближе, уже отчётливее, — и вслед за этим по крыше дрезины забарабанил настоящий ливень, застилающий всё вокруг плотной, серой пеленой.
— Прибавь-ка, Захар! — крикнул сквозь шум дождя Сорокин. — Пока совсем дорогу не развезло!
— Стараюсь, Артём Игнатьевич! — отозвался механик, напряжённо всматриваясь в залитое водой лобовое стекло. — Только тут особо не разгонишься — путь-то гнилой совсем!
— А ты осторожнее, Захар! — крикнул Сорокин, перекрывая гул дождя и мотора. — Лучше медленно, да доехать, чем быстро — да под откос!
— Понял! Сбавляю!
Дрезина поползла ещё медленнее, едва ли не пешим шагом, покачиваясь на разбитых, скрипящих под тяжестью колёс рельсах. Дождь хлестал по фанерным щиткам с такой силой, что казалось, будто кто-то сыплет на крышу пригоршни мелкой гальки. Заметно похолодало.
— Тарас! — обернулся Сорокин к отделённому командиру. — Пошли вперёд человека, пускай смотрит внимательно! В такую погоду мало ли что под колёсами окажется.
— Есть! Федотов, вперёд! С фонарём иди!
Красноармеец, недовольно поёжившись, выбрался под хлещущий ливень и зашагал впереди дрезины, светя себе под ноги тусклым динамо-фонариком.
Прошло, должно быть, минут десять — дрезина ползла еле-еле, — когда вдруг раздался резкий, неприятный скрежет металла, и всю машину ощутимо тряхнуло, бросив пассажиров друг на друга.
— Твою ж мать! — выругался Захар, тут же вдавливая тормоз. — Стоп, стоп!
Мотрисса, дёрнувшись ещё раз, окончательно замерла, накренившись на один бок.
— Что случилось⁈ — вскочил Сорокин, хватаясь за револьвер по давней уже привычке.
— Да не знаю! — Захар выпрыгнул наружу прямо под ливень, присел, вглядываясь под колёса. — Чёрт… Артём Игнатьевич, рельс! Лопнул рельс, под правым колесом!
— Лопнул? — Сорокин тоже выбрался наружу, щурясь от хлещущих в лицо струй дождя.
Иван Павлович, выскочив следом, присел рядом с механиком. В мутном, дрожащем свете фонаря действительно виднелся расколовшийся, проржавевший рельс — старый металл, видно, не выдержал тяжести дрезины на размокшем, просевшем от ливня грунте.
— Съехала чуток ось, — осмотрев повреждение, мрачно констатировал Захар. — Не критично, починим — да только времени уйдёт, часа два, а то и три. Надо колесо на место ставить, да ещё рельс этот скобами скрепить, иначе снова слетит. Хорошо, что медленно ехали, а так бы…
Он не договорил, но стало понятно, что избежали крупной беды.
— Два-три часа, — повторил Сорокин, оглядывая беспросветную, заливаемую дождём темноту вокруг. — В такую погоду, да ночью… Плохо дело.
— А если просто обождать, покуда дождь стихнет? — предложил подошедший Верейский, кутаясь в намокшую шинель. — Рисковать лишний раз во тьме, под ливнем — так и вовсе без дрезины остаться можно.
Сорокин задумчиво помолчал, вглядываясь в непроглядную, грохочущую громом темноту тайги, потом с досадой сплюнул в раскисшую грязь.
— Ладно. Не до жиру. Станем здесь, переждём. Выставляем усиленную охрану — по двое, сменяться каждый час. Захар, чуть распогодится — сразу за ремонт. А пока — все в дрезину, нечего зря под дождём мокнуть.
Дождь немного ослаб, превратившись в мелкую, въедливую морось, но тьма вокруг стояла по-прежнему непроглядная, хоть глаз выколи. Захар, обвязавшись верёвкой для устойчивости, возился под дрезиной при свете двух керосиновых фонарей, что-то подкручивая и постукивая гаечным ключом по искорёженной оси.