Сибирский эшелон (СИ), стр. 30

Петров, кутаясь в сырую шинель, стоял рядом с Сорокиным неподалёку от костра, который всё же рискнули развести — чуть в стороне, под прикрытием раскидистой ели, чтобы хоть как-то согреться и обсушиться.

И вдруг откуда-то из глубины тайги, издалека, донёсся протяжный, заунывный вой.

Все разом замерли.

— Волк, — коротко бросил дед Прохор, настороженно приподняв голову.

Вой повторился — на этот раз ближе, и тут же ему отозвался второй голос, потом третий.

— Стая, — старик помрачнел, нашаривая прислонённую к ели двустволку. — И немаленькая, судя по всему.

— Думаете, на нас пойдут? — настороженно спросил Кулаков, невольно придвигаясь ближе к костру.

— Запах крови учуяли, поди, — дед передёрнул затвор. — От той давешней стычки, на тропе. Да и тушёнка наша небось за версту разносится.

— Всем к оружию! — скомандовал Сорокин, выхватывая револьвер. — Костёр не гасить, наоборот — подбросить дров! Звери огня боятся.

Красноармейцы торопливо похватали винтовки, выстраиваясь полукругом вокруг дрезины и костра. Захар, побледнев, выбрался из-под машины, сжимая в руках тяжёлый разводной ключ — иного оружия под рукой не нашлось.

Вой стих, но это молчание оказалось страшнее любого звука.

— Затаились, — одними губами произнёс дед Прохор, вглядываясь в непроницаемую черноту тайги. — Высматривают, значит.

Минута тянулась за минутой в гнетущем, напряжённом ожидании. Дождь шелестел по еловым лапам, потрескивали в костре сырые ветки.

И вдруг совсем рядом, за спиной у красноармейца Федотова, раздался низкий, утробный рык.

— Сзади! — закричал кто-то.

Федотов резко обернулся. В тот же миг из темноты метнулась серая тень. Огромный зверь сбил парня с ног, вцепившись мощными челюстями прямо в голень.

— А-а-а-а! — дико, пронзительно закричал Федотов, пытаясь отбиться прикладом.

— Коля! — рванулся к нему Ревков.

— Не стреляй в упор, зацепишь своих! — рявкнул Сорокин, сам бросаясь на помощь с револьвером наперевес.

Дед Прохор вскинул двустволку и, почти не целясь, выстрелил в мечущуюся серую массу. Волк взвизгнул, отпрянул, но тут же снова бросился вперёд, скаля окровавленную пасть.

Иван Павлович, выхватив наган, рванулся туда же, расталкивая столпившихся людей. Краем глаза он заметил, как Верейский, молниеносно среагировав, перехватил горящую головню из костра и метнул её прямо в морду зверю.

Волк отшатнулся, обожжённый, завыл от боли. В этот момент грянул ещё один выстрел, уже от Сорокина. Зверь дёрнулся всем телом и рухнул в грязь, окончательно затихнув.

Из темноты, впрочем, донёсся новый, тревожный хор рычания. Стая, почуяв гибель вожака, замешкалась, но не отступила.

— Огонь! Больше огня! — закричал дед Прохор, выстрелив ещё раз в сторону зарослей. — Не отступайте, стойте плечом к плечу!

Красноармейцы, сбившись плотным кольцом вокруг раненого Федотова, принялись палить в темноту беспорядочно, но плотно, создавая настоящую стену огня и свинца. Захар, подхватив второй горящий факел, размахивал им перед собой, отгоняя подступающих зверей.

Несколько томительных, бесконечных минут продолжалась эта отчаянная оборона. Потом вой и рычание начали постепенно отдаляться, стихать, пока не растворились окончательно в шуме дождя и далёких раскатах грома.

— Ушли, — выдохнул наконец дед Прохор, опуская дымящееся ружьё. — Испугались, твари.

Иван Павлович, не теряя ни секунды, бросился к Федотову, лежавшему в грязи и судорожно стонавшему от боли.

— Дайте фонарь сюда, живо! — скомандовал доктор, разрывая набухшую кровью штанину. — Так… Рана глубокая, но, кажется, кость не задета. Ах, черт. Артерия перебита. Жгут нужен, немедленно! Иначе…

Иван Павлович не договорил, вовремя прикусив язык, но все всё поняли и без слов.

Глава 14

Федотова, стонавшего и бледного от потери крови, бережно занесли в салон дрезины, уложив на расстеленные шинели. Иван Павлович, опустившись рядом на колени, быстро, профессионально закончил перевязку — туго перебинтовал рваную рану на голени, наложил жгут повыше, чтобы остановить кровотечение.

— Плохо дело, — произнёс он, обращаясь к склонившемуся рядом Сорокину. — Рана глубокая, рваная — такие заживают скверно, да ещё и заразу занести недолго, зверь всё-таки, пасть у волка не стерильная. Нужна настоящая больница, Артём Игнатьевич, и чем скорее, тем лучше. У меня тут ни инструментов нормальных, ни медикаментов в достатке.

— Понял, — мрачно кивнул Сорокин. — Захар! Долго ещё с ремонтом?

— Да уж почти, Артём Игнатьевич! — донёсся снизу приглушённый голос механика. — Минут двадцать, не больше!

— Давай быстрее, насколько можешь. В Судженскую едем, там фельдшерский пункт имеется.

Федотов, морщась от боли, попытался было что-то возразить — мол, пустяки, до свадьбы заживёт, — но голос его звучал слабо, неуверенно, и было видно, что парень держится из последних сил.

— Молчи уже, герой, — беззлобно осадил его Ревков, устраиваясь рядом и придерживая голову товарища. — Лежи смирно, доктор знает, что делает.

Пока остальные хлопотали вокруг раненого, Иван Павлович, выпрямляясь, невольно скользнул взглядом по остальным пассажирам дрезины — и вдруг наткнулся на лицо Сударкина.

Тот сидел в своём углу, спокойно, почти равнодушно наблюдая за всей этой суетой. Ни тени сочувствия, ни капли того естественного, невольного беспокойства, какое обычно проступает на лицах людей при виде чужой крови и боли — особенно у тех, кто сам недавно пережил избиение и, казалось бы, должен был острее прочих сопереживать чужому страданию.

Сударкин лишь деловито подвинулся, освобождая место для носилок, да коротко, почти профессионально заметил:

— Жгут у вас, доктор, съезжает малость. Перетяните повыше, иначе кровь всё равно сочиться будет.

Иван Павлович замер на долю секунды, удивлённо глянув на говорившего. Замечание было дельным, точным — но откуда простому деревенскому парню, зампреду комбеда, знать такие тонкости обращения с жгутом? Да ещё произнесённое с такой спокойной, будничной уверенностью, будто не в первый раз приходится видеть огнестрельные или рваные раны.

Петров машинально перетянул жгут, как было подсказано, но краем глаза заметил, что и Верейский, сидевший чуть поодаль, тоже уловил эту странность — бывший штабс-капитан чуть прищурился, окинув Сударкина быстрым, цепким взглядом, и едва заметно, одними губами, усмехнулся — будто говоря: «Ну, что я вам говорил?»

Когда дрезина наконец тронулась, медленно, осторожно пробираясь в темноте по кое-как залатанному пути, Верейский, воспользовавшись шумом мотора, тихо склонился к уху доктора.

— Заметили? — прошептал он едва слышно. — Ни один перепуганный до смерти крестьянский парень не станет вот так спокойно, со знанием дела, советовать врачу, как жгут накладывать. Такое хладнокровие при виде чужой крови — это либо фронтовая выучка, либо… привычка к подобным зрелищам совсем иного рода.

Иван Павлович промолчал, но внутри у него уже не осталось и тени прежних сомнений — слова Верейского, подкреплённые теперь этим новым, красноречивым наблюдением, складывались в законченную, тревожную картину.

Возня под дрезиной наконец стихла — лишь изредка позвякивал гаечный ключ да слышалось сдавленное кряхтение Захара, в последний раз затягивающего непослушную гайку.

— Готово! — донёсся наконец из-под машины довольный, хоть и изрядно уставший голос механика. — Артём Игнатьевич! Можно пробовать!

Сорокин, встрепенувшись, выглянул наружу, щурясь на еле забрезживший за тучами серый рассвет.

— Ну, с Богом! Заводи потихоньку.

Захар, выбравшись наконец из-под дрезины — весь перемазанный мазутом и грязью с ног до головы, — забрался на место водителя и осторожно, пробно нажал на педаль. Мотор чихнул раз, другой, недовольно затарахтел — и вдруг заработал ровно и уверенно.

— Есть! — радостно выдохнул Захар, отирая со лба пот пополам с дождевой влагой. — Ось встала как надо, рельс я скобами стянул — продержится, пока до нормального пути не доберёмся!