Сибирский эшелон (СИ), стр. 27
Радист Лешка Кулаков неспешно шагал по шпалам, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик, похожий на «чижика-пыжика». Мотрисса тащилась сзади. Время от времени кто-то из экипажа выпрыгивал проверить подозрительные места, назвать клюквы, или просто размять ноги, пользуясь тем, что дождь, наконец-то, закончился.
Потеплело. Сквозь плотные бежевые облака уже начинало проглядывать солнце. Как сказал Прохор Силантьевич — к скорым заморозкам. Впрочем, налетевший ветер вскоре вновь нагнал плотные серые облака и тучи.
Митька окончательно пришел в себя и самыми восторженными глазами следил за действиями машиниста. Потом, осмелев, начла задавать вопросы об устройстве мотриссы. О двигателе, о ходовой части, о технической оснащенности вообще.
— Двигатель надежный — «Бенц», — охотно отвечал Захар. — Скорость — восемьдесят километров, а то и сто!
— Сотня? Ого! Это как экспресс? ЗдОрово!
Комбедовец Сударкин всю дорогу сидел молча и рассеянно смотрел в окно, а потом и вообще задремал — умаялся.
Впрочем, нет — вот тряхну шевелюрой — проснулся:
— Товарищи, папиросочкой не угостите?
— Курить — пожалте на улицу! — строго предупредил доктор.
— Идемте, — вытащив портсигар, Верейский махнул комбедовцу рукой и выпрыгнул из дрезины.
Сударкин последовал за ним. Оба закурили и зашагали рядом, выпуская дым и о чем-то беседуя…
Идущий впереди Кулаков вдруг резко застыл, обернулся и замахал руками:
— Там дорога! Будете смотреть?
— Да уж, глянем…
Артем Игнатьевич, доктор, Званцев и любопытный отделенный командир Ефимов один за другим выпрыгнули из мотриссы…
Метрах в двадцати впереди железнодорожные пути пересекала грунтовка, точнее сказать — лесная дорога, выходившая из тайги и в тайге же скрывавшаяся. В отличие о той, хуторской, дороги, эта выглядела вполне наезженной. Следы лошадиных копыт, тележная колея, даже некоторые ямы были аккуратно замощены валежником.
— Дорожкой-то пользуются, ясно, — оглядываясь вокруг, резюмировал Сорокин. — Пройдемся чуток, поглядим… Петр Аркадьевич, что там по карте?
— Судя по всему, справа от пути — Курулево и Житино, — путеец развернул карту. — Слева же — Незлобово… и еще какое-то… То ли Кузнецово, то ли Кузнечкино — не разберу, буквы стерлись.
— В Курулеве, Житине и Незлобове может быть тиф! — предупредил Иван Павлович.
Сорокин задумчиво вытащил трубку:
— Но, сходить все же нужно!
— Само собой. В марлевых масках!
Махнув рукой, доктор прислушался — показалось, что услыхал слева от дороги какой-то скрип.
Все тоже услышали и насторожились. Сорокин на всякий случай вытащил револьвер…
Непонятный скрип, между тем, быстро приближался. Послышался стук копыт и лошадиный всхрап, и из лесу выкатилась легкая бричка, запряженная резвой каурой лошадкою. В бричке, держа в руках вожжи, сидел симпатичный молодой человек вполне интеллигентного вида, с узким живым лицом, усиками и небольшой рыжеватой бородкою. Короткое английское пальто, драповое кепи, заправленные в короткие сапоги темные шерстяные брюки, ослепительно белое кашне вокруг шеи. Рядом, на сиденье — большой коричневый саквояж с красным крестом в белом круге.
Иван Павлович невольно улыбнулся — облик земского врача был ему весьма близок.
— Здравствуйте, коллега! — первым поздоровался доктор. — Я — Иван Павлович Петров, прикрепленный врач геологической партии. А это вот, начальник — товарищ Сорокин.
— А, геологи! Очень приятно… Тпр-ру-у! — осадив лошадь, молодой человек приподнял кепи и тоже представился. — Резников, Павел Петрович. Уездный фельдшер.
— Значит, это вы здесь с тифом боретесь! — улыбнулся Иван Павлович.
Резников мотнул головой:
— Да почти побороли уже… Однако, имейте в виду, Курулево и Житино — на карантине. Туда вам лучше не заходить. Да и колодцем на околице не пользуйтесь… лучше — из ручья. А вот Незлобово, Кузнецкое — там все пробы чистые. Туда можете, если что.
— Спасибо, коллега! — от души поблагодарил доктор. — Как у вас, хватает лекарств?
— Да не то чтобы очень… — фельдшер развел руками. — Ну, что-то есть… Да и сами понимаете, коллега — тиф! Тут больше карантин, строгий постельный режим, гигиена… А с гигиеной, честно сказать, плоховато! Староверы… Карболку даже не признают! А уж с прививками к ним и не суйся.
— Темный народ!
— Не то слово!
— Павел Петрович, — сунув трубку в карман, вмешался в беседу Сорокин. — А вы не знает, когда по этой дороге последний раз поезда ходили?
— Поезда-а… — Резников озадаченно почесал бородку. — Честно сказать, уж и не припомню. Тут все больше дрезины… вот, вроде вашей… А так, наверное, давненько уже ничего. Да что тут возить-то? Копи лет пять назад закрыли — говорят, истощились, невыгодно. А про поезда вы лучше у местных спросите, они-то должны знать.
— Обязательно спросим, — покивал Артем Игнатьевич. — Спасибо вам… Да, Павел Петрович, а вы в Судженку сейчас?
— Да нет, сначала на хутора — тифозных проведать надо. А потом по деревням, там и заночую… и утром — в Жарковское. Там у нас фельдшерский путь.
— Ясно.
Сорокин с сожалением покачал головою — сплавить с фельдшером Сударкина и Митьку, увы, не представлялось возможным.
— Удачи! — прощаясь с коллегой, пожелал Иван Павлович. — Да уж, работы у вас…
— Хватает! Участок протяженный, большой… Хорошо хоть уисполком бричку выделил.
— Спокойно здесь все? — Сорокин все же уточнил напоследок. — В тайге не шалят, не бандитствуют?
— Да спокойно все у нас! Это вот под Мариинском…
На ночь, как всегда, выставили часового, однако, особо не волновались — мелкую шайку подкулачников точно спугнули, да и фельдшер Резников разъезжал по всему уезду совершенно спокойно. Восставшие же «лубковцы», насколько знал Иван Павлович, «шалили» в сотне километров восточнее, в районе Мариинска.
Сразу после ужина пошел дождь. Кто-то ушел в палатку — спать, большинство же собрались в мотриссе. Зажгли пару стеариновых свечей, играли в карты, беседовали, выбегали на улицу покурить…
Вытянув ноги, Захар Амзораков почитывал немецкие газеты, принесенные доктором с хутора.
— Что пишут? — выйдя из игры, поинтересовался Петров.
— Да так, — машинист махнул рукой. — Черт-те что пишут. Версальский договор критикуют… и вообще всю их республику…
— Ну, это ясно! — сунув в рот трубку, Сорокин тоже прислушался.
— Еще евреев ругают… Газетенки-то те еще!
— А про некоего герра Гитлера не пишут? — потерев переносицу, вскользь поинтересовался доктор. — Вот хоть, в «Фелькишер Беобахтер»…
— «Фелькишер Беобахтер»… «Народный обозреватель», Мюнхен… — Захар тут же перевел и прищурился. — Да нет, вроде… Хотя… Небольшая заметка есть! Сейчас перевести попытаюсь. Тут мало совсем… Ага! Как вы сказали — Гидлер?
— Гитлер.
— Ах, да… Вот! Тут у них типа хроники… «Двадцать четвертого февраля герр Гитлер вместе с герром Дрекслером и герром Готфридом Федером огласили новую программу Немецкой рабочей партии из двадцати пяти пунктов. По предложению герра Гитлера Немецкая рабочая партия переименована в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию, сокращенно — НСДАП».
НСДАП!
Иван Павлович невольно поежился — от этой жуткой аббревиатуры словно бы повеяло ходом… зловонным дымом крематориев и пожарищ, кислотным запахом ядовитого газа «Циклон Б»… А еще послышались стенания узников будущих концлагерей!
Гитлер! Германский нацизм… Поистине, мировое зло! Вот бы чем заняться, вот бы чего не допустить! Вмешаться бы — да как? Под каким предлогом? А ведь еще немного — и будет поздно. Пока же — время есть. И Гитлер еще никто, и «Фелькишер Беобахтер» покуда не стала рупором нацистской партии… Потому и скупенько так. Три строчки мелким шрифтом. Пока…
— Не, большие-то поезда тут и вообще никогда не хаживали. Все больше паровозы да пара платформ, — охотно пояснил встретившийся на окраине Незлобова пастушок. — Уголь с копей возили. А копи закрыты уж лет пять!