Сибирский эшелон (СИ), стр. 24
Николай шмыгнул носом:
— Мельком, издалека. Толком и не разглядел даже. Юркий такой… проворный…
— Ну, что ж, боец! Карауль дальше.
— Есть!
— А мы пройдемся, посмотрим… Где, говоришь, дорога-то?
— А вон…
К дороге вышли втроем. Включили фонари, тщательно осматривая все… И почти сразу же обнаружили следы лошадиных копыт… и еще одни следы — правда, смазанные.
— Юфтевые сапоги, — присев на корточки, Сорокин всмотрелся внимательней. — Размер… Примерно сороковой размер или даже меньше… Кто угодно мог быть!
— Может, из местных кто? — ежась под дождем, предположил Иван Павлович. — Любопытный, однако. Верно, украсть что-то хотел.
Начальник покачал головой:
— Если они все здесь такие любопытные, то мы про эшелон точно узнаем! Ага… вот здесь он лошадь привязывал…
— А это что? — светя фонариком, вдруг наклонился Сергей Сергеевич. Что-то подобрал с земли, посветил… Поднял обрывок цветной бумажки с буквами в виде играющих детей.
— «…ежа», — вслух прочитал доктор. — Интере-есно, что за «ежа» такой?
— Сережа! — Верейский неожиданно улыбнулся, словно бы вспомнил что-то довоенное, светлое… — Шоколад «Сережа». Бывшая фабрика Эйнема, кажется, выпускает. Хорошая штука!
— Хм, еще не размок! — задумчиво протянул Сорокин. — Сладкоежка, значит…
— Вовсе не обязательно, — Иван Павлович опустил воротник — и без того уже вымок. — Шоколад — не только сладость, но еще и калории! Незаменимая вещь.
Ночь прошла спокойно. Утром, наскоро перекусив остатками вчерашней тушенки, все приступили к делу.
Сорокин, Иван Павлович и дед Прохор подались по лесной дороге к хутору. Красноармейцам, кроме охраны мотриссы, еще было поручено запасти воду из озера или ручья. Захар возился с дрезиной, оборудуя «пулеметное гнездо», Кулаков по приказу начальства должен был опробовать передатчик. Обед взялся приготовить Званцев.
На хутор специально пошли в малолюдстве. Сорокин, правда, собирался взять еще парочку бойцов, но отговорил доктор. Чем больше людей, тем больше простор для заразы — следовало не забывать про тиф!
Все так же накрапывал дождь, чавкала под ногами глина. Угрюмые ели царапали верхушками низкое небо, унылое и беспросветно серое. По пути то и дело встречались большие грязные лужи… лывы, ежели по-сибирски. Дорога казалась заброшенной — густая, хоть уже и пожухлая, трава, заросли смородины и кипрея на едва видневшейся колее.
Шли молча. Дед Прохор закурил, распространяя вокруг себя зловонный махорочный дым, Сорокин сунул в рот пустую трубку…
Версты через три, в полном соответствии с картой, впереди показался хутор. Выглядел он, как и дорога– не очень. Заплот — сплошной забор из бревен — покосился, а местами вообще сгнил, сорванные с петель ворота валялись рядом, в глубокой луже. Кругом густо разрослись чертополох и крапива…
— Похоже, забросили хуторок-то! — выбросив окурок в лужу, прищурился дед. — Года два, а то и все три — точно! Вона как тут — и живым не пахнет.
Сорокин пожал плечами:
— Что ж, поглядим, раз пришли. Может, и что-нибудь нужное сыщем?
— К примеру — буржуйку, — пошутил доктор.
Артем Игнатьевич рассмеялся:
— Ну, уж ты, Иван Палыч, скажешь! Все же давайте поосторожнее… Не забывайте про всадника! Иван Палыч… Нам маски-то надевать?
— Да, пожалуй, не нужно.
Перебравшись через лужу по упавшим воротам, путники вошли в заросший чертополохом двор…
В глубине его, напротив ворот, располагался дом-пятистенок с провалившейся тесовой крышей. По виду — некогда богатая изба, срубленная из толстых ошкуренных брёвен, с сенями и покосившимся не столько от времени, сколько от отсутствия хозяйского пригляда, крыльцом.
Кругом — одна разруха: — оторванные наличники, темные провалы окон…
— А тут похозяйничали, в рот-пароход, — неодобрительно прищурился Прохор Силантьевич. — Стекол-от нету, даже рамы выставили — увезли. Давненько заимка-то без хозяина!
Покосившийся, тоже с провалившейся крышей, хлев, стойло для лошадей, сараи — для сена и соломы, для упряжи и телег, для саней и всякого рода инвентаря. Впритык к сеням — клеть, холодная постройка для хранения всякого добра, рядом — погреб заваленный мхом и дерном, ближе к забору — баня, похоже, что даже «по белому».
— Богато, хорошо жили, — дед снова вытащил кисет и вздохнул. — От ить, в рот-пароход! При худе-то худо, а без худа-то и того хуже
Почти через весь двор тянулся повалившийся колодезный журавль, правда, в самом колодце вода еще оставалась. Сразу за колодцем виднелся добротный амбар, в котором обычно хранили зерно, муку, крупы и всякие ценные съестные припасов. Строили амбары особенно прочно, без окон, с массивной дверью и сложными запорами. И то, и другое еще вполне себе сохранилось и сейчас.
— Ну, что, пойдем, в избу заглянем? — ступив на крыльцо, оглянулся дед.
Артем Игнатьевич махнул рукою:
— Зайде-ом!
Заскрипели ступеньки… все зашли в дом.
— Осторожнее — балки!
— Да тут на века! Кабы крышу да окна — жить бы да жить.
— А иконки-то забраны! — старик осуждающе поцокал языком. — Видать, ценные были.
Мебель и печь, впрочем, остались на месте. Даже домотканые половики и посуда!
— Ну, на это-то кто польстится-то?
Ничего ценного в избе не нашлось, разве что старая одежда — синий женский сарафан, полотняные рубахи и какой-то… зипун, что ли.
— В карманах чисто! — не поленился проверить Сорокин.
Пройдя в горницу, доктор подошел к комоду… Увы, ящики уже давно кто-то выдвинул, осмотрел.
Да уж, пошарили! Рядом с комодом, на полу, валялись пожелтевшие от времени газеты, какие-то целые, а какие-то — порванные и приготовленные на самокрутки.
— «…ские стрелки», — взяв оборванный листок, вслух прочитал Иван Павлович.
Начальник резко обернулся:
— «Сибирские стрелки»! Пепеляевская газета… А ну-ка! Декабрь девятнадцатого…
— А вот еще «Омский вестник»! — ахнул Петров. — Эта почти свежая — июльская!
— Та-ак…
— Тут еще иностранные есть, — доктор вытащил пачку листков. — Кажется, немецкие…
Конечно, немецкие. Антисемитская, но еще не гитлеровская, «Фелькишер Беобахтер», новостная «Мюнхенер газете» и общебаварская «Байерише Беобахтер». Откуда все это здесь? Да откуда угодно! Немцев, что ли, в Сибири мало? Да полным полно, еще с екатерининских времен! Все номера старые… девятнадцатый год, весна двадцатого… Кто-то, видно, прибрал да решил на самокрутки пустить.
— А ведь староверы не курят! — негромко протянул Артем Игнатьевич. — Вопрос — зачем им самокрутки?
— Может, здесь вовсе и не староверы жили?
— Может бы-ыть…
Между тем, дед Прохор вернулся к печке, принюхался… заглянул:
— А печь-то разжигали, ага! Зола вон, еще свежая… И-и. вона!
Старик протянул подошедшему Сорокину цветастый фантик с пляшущими в виде прописных букв детьми.
— «Сер»… — прочел начальник. — Как там сказал товарищ Верейский? Шоколад «Сережа»? Теперь ясно, кто здесь ночевал. А нас увидал — скрылся.
— А может, прячется здесь? — доктор потер переносицу.
— Не-ет, Иван Палыч! — живо возразил Сорокин. — Мы б тогда лошадь услышали, ясно? Давно б. Так что — сбежал. Но, издалека наблюдать может. Вполне!
— Что ж, будем иметь в виду, — себе под нос пробурчал Иван Павлович. — Жаль, буржуйкой не разжились. Впрочем, газетки я с собой прихватил. Кажется, наш машинист немецкий учит? Как он сказал? Язык техники и прогресса.
Выйдя во двор, разведчики принялись осматривать сараи. Методично, один за другим. Старые грабли, ржавая коса-литовка, самовар с отбитым краном, ухваты — вот и весь «улов». Бочки в бане — и те рассохлись, а висевшую на конюшне упряжь погрызли мыши. В овине, правда, нашлось вполне хорошее корыто… Однако, не тащить же его с собой? Да и зачем? Если б какой большой лагун, тогда б еще подумали, а так…
— Пойду-от, у заплота пройдусь. Может, чего выбросили — найду.
Махнув рукой, Прохор Силантьевич отправился за ворота.