Сибирский эшелон (СИ), стр. 20
— Двадцать рублей! — перебив, доктор озвучил цену. — И не совзнаками… Два советских червонца! Это если ничего не найдем. Ежели найдем… скажем, нефть или там, руду… еще прибавим!
Два червонца даже в Москве были вполне себе приличные деньги.
— Два червонца… — радостно протянул дед. — Ну-у… Причулымье я знаю…
Кандидатуру проводника Сорокин одобрил. Правда, предупредил, что часть пути придется проехать по железной дороге.
— На поезде, что ль? — уточнил дед.
— На дрезине!
— Хо!
— Да не переживайте вы, Прохор Силантьевич! — начальник экспедиции хрипловато рассмеялся. — У нас дрезина моторная, целый вагон. Ясно?
Своим ходом автомотрисса шла вполне ходко, делая километров тридцать — сорок в час. Могла бы больше — но нужно было внимательно смотреть по сторонам, дабы не упускать из виду любую заброшенные железнодорожные ветки. Так что иногда, в особо лесистых местах, Захар снижал скорость до двадцати, а то и вообще до десяти километров. Слава Богу, хоть с погодою повезло — дожди шли не так и часто, а иногда даже начинал падать первый редкий снежок, впрочем, тут же и таявший.
Дед Прохор неожиданно проявил недюжинный интерес к технике, точнее говоря — к самом процессу передвижения.
— А вот, ежели, скажем — поезд? — не отставал дед от Захара, вообще-то занятого управлением мотриссой. — Позади… али, не дай Бог, встречный! Тогда как? Увидим — сигаем с дрезины и тикать, как по воде брести? А дрезина как же?
— Никакой поезд нас, Прохор Силантьевич, не достанет! — не выдержав, принялся объяснять Иван Павлович. — Между Тайгой и Мариинском — двадцать крупных станций, не считая разъездов. Почти на каждой — телеграф. Если какой поезд пойдет — все сразу знать будут! А еще семафоры имеются… Встанем где-нибудь на разъезде, на запасных путях — пропустим поезд, и дальше!
— А-а, вон оно как! Тогда поня-атно.
Так, внимательно поглядывая, в окна, неспешно проехали Мозолево и уже подъезжали к разъезду Пихтач, когда вдруг Кулаков подпрыгнул на сиденье и замахал руками:
— Вон! Вон! В ельнике! Блестит что-то… Точно — рельсы! Захар, стоп машина!
— Да и мне что-то такое показалось, — покивав, отделенный командир Тарас Ефимов обернулся к своим непосредственным подчиненным. — А вы, парни, видели?
— Да, вроде блеснуло что-то, — бросил один из красноармейцев, длинный и худой парень лет двадцати с вытянутым бледным лицом и светлыми запавшими глазами.
Его плечистый круглолицый напарник отрывисто дернул шеей:
— Угу… Что-то такое было. Эвон, за теми елками.
— Захар, стоп! — быстро распорядился Сорокин.
Заскрипели тормоза, мотрисса плавно остановилась…
— Сдай назад немного, — попросил начальник. — Метров двести.
— Ага…
Снова скрипнули тормоза. Дрезина застыла напротив густых высоченных елей.
— Амзораков, останься, — приказал Сорокин. — Товарищ Верейский — тоже. Товарищ отделенный командир!
— Я! — выпятил грудь Ефимов.
— Выделите кого-то для охраны… Места здесь глухие. Мало ли?
Отстав на дрезине худого красноармейца, Тарас выпрыгнул следом за Сорокиным. Все остальные, кроме названных — тоже.
Сергей Сергеевич, к слову сказать, не выказал никакого недовольства, лишь поджал губы и полез в карман за портсигаром.
Искали долго, наверное, с час или того больше. Излазили весь ельник, но никаких рельсов так и не нашли. Ни рельсов, ни шпал — ничего подобного не было, лишь тянулась вдоль «железки» раскисшая глинистая тропа с расплывшимися следами конских копыт.
— На лошадях кто-то ехал, — склонился дед Прохор. — Однако — на рысях, быстро…
— Ну, ведь блестело же что-то! — Кулаков обиженно развел руками. — Ну, я ведь видел, да!
— Вон что ты видел, — сплюнув, Кулаков указал на разбитую четверть, валявшуюся на краю тропы, у елей. Она и блестела, ч-черт… Возвращаемся!
Отделенный командир Ефимов, отошедший отлить к кустам, вдруг застыл, не успев расстегнуть штаны. Застыл, всматриваясь в глухие недружелюбные заросли… и вдруг бросился наземь, в пожухлую осеннюю траву.
— Лож-и-ись! — громко закричал Тарас.
Из лесу тот час же грянули выстрелы! Засвистели нал головами пули.
Все проворно залегли. Кажется. Пока что никого не задели.
— Из ельника бьют, гады! — вытащив револьвер, Соркин выстрелил несколько раз.
Тут и все принялись палить, благо патронов с собой прихватили изрядно, чего-чего, а этого добра в Омске хватало.
Стреляли для острастки, не целясь, изо всех стволов! Ефимов и его напарник едва успевали перезаряжать винтовки. Кулаков, приподнявшись в траве, шмалял в белый свет как в копеечку, бросив кепку, палил из нагана доктор. Дед Прохор скинул с плеча двустволку, правда, пока не стрелял, что-то выцеливая… Даже Званцев, и тот сделал пару выстрелов из казенного револьвера.
Неожиданная эскапада быстро принесла результаты! В ельнике кто-то вскрикнул… Послышались голоса… Заржала лошадь… Миг — и уже раздался удаляющийся стук копыт…
— Прекратить стрельбу! — глухо приказал Артем Игнатьевич. — Ну, поглядим, чего там… Кулаков — со мной, обходим справа! Армейцы — слева.
— Есть!
— Остальные прикрывают здесь. Ясно? Вперед!
Четверо исчезли в кустах. Качнули хмурыми лапами ели… Иван Павлович закусил губу, искоса глянув на невозмутимого проводника.
— Нету там уже никого, — опустив ружье, дед уселся в траву, вытащил из котомки кисет и принялся спокойно сворачивать «козью ножку». — Бывает, шалят… Хотели, верно, пограбить… Да живо смекнули, что не на тех нарвались! Эка, рванули — руки-ноги не оставили!
Иван Павлович вдруг улыбнулся: он давно уже стал подмечать необычный сибирский говор. В Омске так не говорили, а вот в Тайге… Да уж, Прохор Силантьич был старик колоритный! Как все сибиряки, он четко произносил все гласные, не «окал», как в Заволжье, и не «акал», подобно москвичам, относясь к русскому языку со всем уважением. Дед так твердо выговаривал «Г», безо всякого южного «гэканья», а вот вместо «щ» произносил «ш-ш». Не «щавель», а «ш-шавель». Ну и смягчения слов для него как бы и не существовало, особенно — в окончаниях. Какой там мягкий знак, упаси, Боже! Пят, шест, сем, восем… Примерно так как-то!
Еще сибиряки — как та же Марья Ивановна — любили употреблять всякие местные выражения, не очень-то понятные приезжим. К примеру, «крутиться как змея (змия) на огне» означало быть в постоянных хлопотах, «растягиваться в нитку» — стараться изо всех сил, а только что произнесенное дедом «рванули — руки-ноги не оставили» следовало понимать «сбежали, ушли и пришли незамеченными». Да ведь, собственно, так оно и было!
Чу! В ельнике что-то шевельнулось! Доктор со Званцевым разом вскинули револьверы… Хмыкнув, дед Прохор спокойно чиркнул спичкой:
— Наши это. В обрат идут, несолоно хлебавши.
Словно в подтверждение его слов из ельника послышался крик:
— Не стрелять! Свои! Ясно?
Иван Павлович опустил наган. Уже по последнему слову было действительно ясно — и в самом деле, свои! У начальства тоже имелся свой «говор».
— Не стреляем, идите! — поднявшись на ноги, крикнул в ответ Петров.
Лапы елей зашевелились, и на тропинке показался Сорокин с неизменной потухшей трубкой в зубах. За ним, обмахиваясь осиновой веточкой, шагал радист, а следом — красноармейцы с закинутыми за плечи винтовками.
— Спонтанно напали, — подойдя, Артем Игнатьевич вытащил изо рта трубку. — Как сказали бы уголовники — «на скачок». Да и немного их было. Меньше десятка, судя по следам. Даже, скорей, пятеро, шестеро… И кого-то мы серьезно подранили! Там, ветках — кровь.
— Испужались, гады! Сбегли, — подал голос круглолицый коренастый боец.
Звали его, кажется, Осип. Да, Осип, Осип Ревков, из деревенской бедноты был — припомнил доктор… А его худой напарник — Федотов, Николай. Этот — из городских. Кажется, из Пензы.
Сорокин поежился и сунул трубку в карман
— Гильз не нашли — из наганов били.