Сибирский эшелон (СИ), стр. 19

— Петрович, а деда Прохора чего позабыл? — перебил второй курильщик — бородатый здоровяк в тужурке. — Тот тоже таежник, да еще какой!

— Так он же старый уже! Может и не пойти…

— Старый, не старый, а ноги носят! — стряхнув с папироски пепел, засмеялся здоровяк. — Что до Архипа, так тот, говорят, с охоты еще не возвернулся.

— Вы и туда и сюда сходите, — Петрович протер очки. — Сабанеев, Прохор Силантьевич. Он на Вокзальной живет, как раз напротив водонапорной башни.

Не дожидаясь Сорокина, Иван Павлович и Тарас отправились к Хоботову вдвоем, благо идти-то было совсем рядом.

Распогодилось. В холодном блекло-голубоватом небе висели темные перистые облака. Теряли последнюю листву росшие вдоль улицы осины и клены. За рядом изб сумрачной непроходимой стеною вставал хвойный лес — тайга.

За синими воротами вскинулся, залаял, пес. Тут же послышался женский голос:

— Посейчас, отворю! Ага… Проходьте!

Путники осторожно вошли в ворота…

— Не бойтесь, не тронет… — красивая статная женщина лет сорока в цветастой ситцевой кофте придержала за цепь кудлатого пса. — Цыть, Трезор, цыть!

— Здравствуйте. Мы — геологи…

— Там бы товарища Хоботова, Архипа…

— Понимаете, ищем хорошего проводника…

— И хорошо заплатим!

— Ищете, говорите? — женщина неожиданно вздохнула и опустила натруженные руки. — Я вот тоже ищу. И все наши охотники. Уже третий месяц!

— А что такое? — удивился красноармеец.

— Так тоже вот, в проводнички нанялся, в Причулымье… Как раз на Яблочный Спас. С тех пор ни слуху, ни духу.

— А кто его нанимал, знаете? — прищурившись, Иван Павлович потер переносицу.

— Как зовут, не знаю… — снова вздохнула хозяйка. — Мужчина видный. Лет сорок или чуть больше. Такой, весь из себя осанистый, с выправкой. Говорит по-городскому, не как мы. Все так четко, уважительно… видно, из благородных…

— А особые какие приметы? Может, знакомый наш…

— Да нет, никаких… Но! — Марья вдруг встрепенулась. — Он в перчатках был! Я еще удивилась — лето же! Потому и запомнила. С левой-то руки он потом перчатку снял… А на правой — оставил.

Глава 9

Перчатка на правой руке. Лет сорока с лишним. Из благородных, с выправкой… А не тот ли это тип, что заходил в архив в Омске? И вырвал очень важный листок…

— Так-так… — насторожился Иван Павлович. — Говорите, в перчатках? Действительно, странно. Летом-то!

Яблочный Спас… 19-е августа.

Доктор вскинул глаза:

— Вас как зовут, извините?

— Марья Ивановна я… Лучше просто — Марья. Ребятишки соседские тетей Машей кличут.

— Марья Ивановна… — жестом показав Тарасу, чтоб не встревал, Петров продолжил спонтанное свое «дознание». — А он что, один приходил?

— Да, один, — покивала хозяйка. — Но сказал, что их целая партия. Как и вы — геологи. Может, знаете?

В серых глазах женщины вдруг вспыхнула надежда… впрочем, тут же и угасшая.

— Местных, увы, не знаем. Разве что заочно только, — Иван Павлович пожал плечами. — Мы-то сами из Москвы, из Управления геологии.

— Из Москвы-ы… — уважительно протянула Марья. — Вона как… А у нас тут… сами знаете, что… Хоть и говорят, что родная деревня Москвы-то получше!

— Ничего, Марья Ивановна! — Ефимов все же решил вставить слово. — Еще полгода, год — и это… наладится все! Белых прогнали, считай… чехов нету…

— Ох, эти-то гады… Не приведи, Господь! — охнув, хозяйка перекрестиласьна видневшуюся за тесовыми крышами церковную маковку.

— Вы-то сами чем занимаетесь? — вежливо осведомился доктор.

Марья повела плечом:

— Да как все. Крестьянствую… Ну и на вокзале, бывает, подругу подменю. Уборщицей. Так и живем, в нитку растягиваемся… Эх, муж бы вернулся!

— Говорите, в Причулымье ушел?

— Да, он так сказал. Туда куда-то… Лошадь взял, не пешком!

— Так… Значит, на лошадях… А конкретно про путь не обмолвился?

— Да вроде нет, он как-то быстро собрался… Да особо-то и не спрашивала… — махнув рукой, женщина ненадолго задумалась, рассеянно глядя на бродящих по всему двору кур. — Может, Митька, знает? Он в огороде сейчас, забор правит… Митька! Эй, Митька!

— Звали, мамань?

Из-за избы выглянул худенький парнишка лет четырнадцати, светловолосый, с узким лицом и карими сияющими глазами. Одет он был в справные сапоги и старенький армячок, подпоясанный обрывком веревки.

— Ой, здрасьте! — мальчишка с любопытством уставился на гостей. — А я тут забор починяю… Отец-то запропал. Вот, ждем, когда вернется. Мам! Помнишь, ты меня на охоту обещалась отпустить⁈

— Это с Карасевыми, что ль?

— Хэ! — шмыгнув носом, Митька презрительно сплюнул под ноги. — Нужны они мне! С дедом Прохором собрались!

— Отпущу, отпущу, — махнула рукой Марья. — С дедом-то Прохором хоть и на неделю. Может, запромыслите чего…

— Рябчиков — точно! А то и глухаря! И белок… Тебе на воротник, мамань!

— Белок… Ишь, добытчик, — хозяйка довольно засмеялась, глянув на гостей с явной гордостью за сына. — Слышала, школу обещают открыть. Вот и тебя запишу. И девчонок.

Пацан рассмеялся:

— Это когда еще откроют! А я пока на охоту… С дедом Прохором…

По поводу маршрута «геологов» парнишка, увы, дополнил немного… Зато сказал кое-что важное!

— Отец говорил, там где-то железнодорожная ветка… заброшенная уже… Так они, вроде, вдоль нее собирались. Только ветку это надо еще найти!

Доктор покивал:

— Ага, ага… Вот как, значит… А к деду Прохору от вас как лучше пройти?

— Так эвон, Митька проводит, — поправив платок, улыбнулась Марья.

Дед Прохор — Прохор Силантьевич Сабанеев — оказался не таким уж и старым. Лет, наверное, семидесяти на вид, крепенький, коренастый, с кудлатой седой бородою и веселым, с хитринкою, взглядом, он был одет в старую гимнастерку, старые армейские галифе и обрезанные домашние валенки. Дед жил бобылем, и в избе стоял столь ядреный запах махорки, что доктор, войдя, закашлялся.

— Дед Прохор, принимай гостей! — едва отворив дверь, закричал Митька. — Людей к тебе привел. Из самой Москвы! Геологов. Дело к тебе имеют.

— Да погодь ты, Митрий, не тараторь! — осадил Прохор Силантьич. — Гости — это завсегда хорошо. Коли званые! А и незваные — тож. Коли хорошие люди. А то крутисси тут, как змия на огне — толком и поговорить не с кем! Ну, чего-й на пороге-то встали? Проходите к столу. Как раз самовар вскипел — сейчас чайку сварганим!

Как в любой деревенской избе, просторная горница сочетала в себя качества прихожей, столовой и кухни. Слева от порога — большая, с лежанкою, печь, напротив нее — самодельный буфет с кухонной посудой. Справа, у самого окна, — стол с лавками и приставной скамьею. Иконы в красном углу, на вбитых в бревенчатые стены гвоздях висели связки чеснока и лука, связки каких-то таежных трав и охотничья двустволка с патронташем. Еще имелось большое зеркало в черной деревянной раме и засиженная музами литография, судя по подписи — «На сопкахъ Маньчжурии» — изображавшая какой-то эпизод русско-японской войны.

Что ж… Отказываться гости не стали. Вместо чая старик заварил кипрей с какими-то пахучими травами. Выставил на стол колотый сахар, миску кедровых орехов… чугунок вчерашней, сваренной в мундирах, картошки и шматок сала!

И картошка, и сало шли в качестве закуски к штофу мутноватого деревенского самогона, которой гости вынуждены были отпробовать. Ну, не откажешься же выпить за знакомство? Тем более — за здоровье хозяина. Сидевшему тут же за столом Митьке, правда, не наливали — парнишка упивался чаем.

Переходить сразу к главному по деревенским понятиям было бы неприлично, поэтому поначалу беседовали о разном, в большинстве своем — о внешней политике. Ну и об охоте, конечно, тоже.

Перемыли кости лорду Керзону, выслушали пару охотничьих баек… А дальше Иван Павлович взял быка за рога!

— Проводником, говорите? — выслушав, дед Прохор задумчиво почесал затылок и хитро прищурился. — Да я-то бы и не прочь… Однако, охоты в ноябре знатные! Зверь да птица жирки нагуляли, славные! Да и подморозит — все не грязь месить. Шкурки-от, опять же, на сдачу в Заготсоюз…