Сибирский эшелон (СИ), стр. 12

Иван Павлович долго молчал, взвешивая услышанное. Что-то в голосе Верейского, в самой этой неожиданной, вымученной откровенности звучало искренне — и вместе с тем доктор, наученный уже горьким опытом московских своих расследований, отлично понимал: самый убедительный лжец — это тот, что умеет говорить правду, когда она ему выгодна, и лишь искусно обходит те немногие места, где правда его выдаёт с головой.

— Я услышал вас, Сергей Сергеевич, — произнёс он наконец, осторожно, не желая ни обнадёживать собеседника раньше времени, ни отталкивать его окончательной холодностью. — И, поверьте, хотел бы вам верить. Но вы ведь понимаете — верить на слово я не вправе. Не в моём это положении, да и не только в моём.

— Понимаю, — тихо кивнул Верейский, и во взгляде его мелькнуло что-то похожее на смирение. — Большего и не прошу пока. Только… — он на мгновение замялся, — не спешите с окончательным приговором, доктор. Вот и всё, о чём я вас прошу.

— Доктор! — донёсся в этот момент из глубины стеллажей взволнованный голос Званцева. — Иван Павлович, подойдите скорее, срочное дело!

Иван Павлович, оставив Верейского наедине со штабными папками — хотя теперь, после разговора о дате, делать это было немного тревожно, — прошёл вглубь стеллажей и застал Званцева сидящим прямо на низком деревянном ящике, с раскрытой на коленях толстой, изрядно потрёпанной папкой.

— Что-то нашли?

— Нашел, — кивнул Званцев. — Давайте-ка я вам покажу, что по нашему делу накопал, покуда вы там с Сергеем Сергеевичем сидели.

Он развернул на коленях большую, сложенную вчетверо карту — путейскую схему, всю испещрённую собственными карандашными пометками, — и придвинул её ближе к тусклому свету лампы.

— Причулымская ветка вот здесь начинается, — он ткнул карандашом в едва заметную пунктирную линию, отходившую от основной магистрали. — Времянка, построена наспех, ещё в шестнадцатом году, для военных перевозок. А вот тут, — карандаш скользнул чуть дальше, — я нашёл кое-что занятное. Расписание движения по этой ветке за январь двадцатого. И знаете что, доктор?

— Что же?

— А то, — Званцев поднял на него взгляд поверх круглых очков, и в глазах его впервые за весь день промелькнул азартный, почти мальчишеский блеск, — что по этому расписанию литерный состав проходил по ветке дважды. Не один раз, а два.

Иван Павлович непонимающе моргнул.

— Как это — дважды? Верейский же рассказывал только про одну отцепку.

— А вот и загвоздка вся, — Званцев довольно потёр руки. — Я ведь как раз ломал голову над этой самой несостыковкой. В расписании — глядите сами — первое прохождение состава по ветке отмечено четвёртым января, второе — девятнадцатым. Так это, стало быть, не один эшелон был, доктор. Их два было. Два разных состава, с разницей в две недели с лишним!

Иван Павлович почувствовал, как сердце его забилось быстрее. И вдруг понял — Верейский не солгал про дату!

— Как вы сказали? Девятнадцатого?

— Именно. Два состава.

— Странно. Зачем два эшелона пускать?

— А может статься, — медленно произнёс Званцев, — что золота было спрятано не в одном месте, а в двух?

Иван Павлович поднял на него глаза, и оба они, не сговариваясь, замолчали, осознавая в полной мере весь вес этой внезапной догадки.

— Сорокину сказать надо, — произнёс наконец инженер, аккуратно, почти благоговейно складывая карту. — Немедленно. Это, доктор, самое важное, что мы за весь день здесь нашли.

Глава 6

Сорокин отыскался у дальнего стеллажа — он мрачно перебирал какие-то банковские ведомости, судя по недовольному выражению лица, не находя в них ничего путного. Заслышав торопливые шаги, он поднял голову, и по одному взгляду на взволнованные лица Званцева и доктора сразу понял: дело серьёзное.

— Ну, выкладывайте, — коротко бросил он, откладывая папку. — По лицам вижу — не пустяк какой.

Все четверо — включая подошедшего следом Верейского — собрались у длинного дощатого стола, где всё ещё лежала расправленная карта Званцева. Инженер, не тратя времени на предисловия, придвинул схему ближе к свету.

— Артём Игнатьевич, у нас тут выходит любопытная картина, — начал он, водя карандашом по пунктирной линии Причулымской ветки. — Я нашёл расписание движения по этой времянке за январь двадцатого года. И по этому расписанию литерный состав проходил здесь не один раз, а дважды. Первый раз — четвёртого января. Второй — девятнадцатого.

Сорокин прищурился, переводя взгляд с карты на инженера.

— Дважды, говорите.

— Именно так. Два разных состава, с разницей в две недели с лишним.

Чекист медленно повернулся к Ивану Павловичу, будто уже понимая, к чему всё идёт, но желая услышать подтверждение.

— А у вас с Сергеем Сергеевичем что?

Иван Павлович коротко, сдержанно, стараясь не вдаваться в подробности недавнего разговора, изложил находку — накладную на пять вагонов, дату девятнадцатого января, полустёртую подпись.

— «Полк. К. Н. Р…», — повторил он по памяти. — Дальше не разобрать, чернила расплылись.

Сорокин молчал, не перебивая, — но Иван Павлович, уже успевший немного изучить эту манеру, безошибочно узнавал в ней не растерянность, а напряжённую, стремительную работу мысли. Чекист достал свою неизменную трубку, покрутил её в пальцах, не поднося ко рту, — верный признак того, что соображает он сейчас особенно сосредоточенно.

— Значит, так, — произнёс он наконец, медленно, будто выстраивая рассуждение прямо на ходу, вслух, для всех присутствующих сразу. — Сергей Сергеевич нам рассказывал про отцепку в начале января. Про безымянного полковника, про приказ, про боковую ветку. Это, стало быть, первый состав — четвёртого числа. Тот, что он своими глазами видел.

Он посмотрел на Верейского — тот стоял, скрестив руки на груди, с непроницаемым лицом, хотя по едва заметному напряжению в плечах Иван Павлович видел: офицер весь обратился в слух.

— А вот второй состав, — продолжал Сорокин, — девятнадцатого января, — про него вы, Сергей Сергеевич, ни словом не обмолвились. Ни следователям в Иркутске, ни нам в поезде. Как это понимать прикажете?

— Я о нём ничего не знаю, — твёрдо ответил Верейский. — Богом клянусь, Артём Игнатьевич, — впервые слышу.

— Оно и немудрено, — задумчиво протянул Сорокин, не то соглашаясь, не то продолжая размышлять вслух. — К девятнадцатому января вы ведь уже, почитай, у самого Иркутска были, при основном эшелоне. Отступление шло полным ходом, фронт рассыпался на глазах, не до того было, чтобы за каждым вагоном следить.

Он прошёлся несколько шагов вдоль стола, машинально постукивая незажжённой трубкой по ладони.

— А вот вопрос, товарищи, у меня напрашивается куда интереснее, — произнёс он, останавливаясь и обводя всех тяжёлым, испытующим взглядом. — Было ли это второе отцепление сделано по тому же самому приказу, что и первое? Или это уже кто-то другой распорядился, сам, на свой страх и риск, покуда командование по частям разбегалось да заботилось уже не о золоте, а о собственной шкуре?

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в керосиновой лампе.

— То есть вы полагаете, — медленно произнёс Званцев, поправляя очки, — что кто-то из штабных, видя, что дело белое пропало, решил напоследок… подстраховаться? Своё отдельное золото припрятать, помимо общего распоряжения?

— Полагаю, — коротко кивнул Сорокин. — И полагаю ещё, что тот самый полковник с расплывшейся подписью — либо один и тот же человек оба раза действовал, либо, что куда занятнее, — это уже вовсе не он, а кто-то другой, узнавший про первую отцепку и решивший повторить фокус для собственной выгоды.

Он снова посмотрел на Верейского — на этот раз пристально, будто взвешивая каждое слово, которое собирался произнести.

— А вы, Сергей Сергеевич, стало быть, ни сном ни духом. Удобно.

— Артём Игнатьевич, — в голосе Верейского прозвучало сдержанное, но явное раздражение, — я ведь не всеведущ. Я обычный офицер охраны был, а не начальник штаба, чтобы обо всех распоряжениях знать. Мне доложили про один состав — я про него и рассказал, всё как было.