Сибирский эшелон (СИ), стр. 11

— Пять, — эхом откликнулся Верейский, но во взгляде его, брошенном на документ, доктору почудилось не облегчение подтверждённой правды, а нечто иное — тревога, куда более глубокая, чем простое удовлетворение от совпавших цифр.

— Так это ведь хорошо, разве нет? — заметил Иван Павлович. — Ваш рассказ подтверждается.

— В том-то и дело, доктор, — тихо возразил Верейский, и голос его дрогнул, — что не вполне подтверждается. Тут вот, внизу…

Он ткнул пальцем в дату, стоявшую рядом с подписью.

— Девятнадцатое января. А я ведь следователям в Иркутске, да и вам всем в поезде, говорил — вагоны отцепили в начале января. В самых первых числах. А здесь — накладная от девятнадцатого. Это ведь не начало месяца выходит, это уже почти конец.

Иван Павлович нахмурился, вглядываясь в дату ещё внимательнее, — цифры были выведены чётко, без помарок, никакой ошибки писаря тут не читалось.

— Может, это другая накладная? Не та, что вы имели в виду?

— Может, и другая, — Верейский покачал головой, но в голосе его не было прежней уверенности. — Только эшелон-то тот же самый, номер сходится, вагонов ровно столько, сколько я говорил. Не может же быть двух одинаковых литерных составов с одинаковым числом вагонов в разное время.

Он снова склонился над документом, теперь уже вглядываясь в подпись под накладной — размашистый росчерк, из которого можно было разобрать разве что несколько первых букв фамилии: «Полк. К. Н. Р…» — дальше чернила расплылись пятном, то ли от сырости, то ли от чьей-то не в меру торопливой руки, стёршей остальное.

— Вот он, — прошептал Верейский, и Иван Павлович впервые за всё знакомство увидел на его лице неподдельное, почти лихорадочное волнение. — Тот самый полковник. Тот, что приказ привёз.

— Вы можете разобрать фамилию?

— Нет, — с досадой произнёс Верейский, всматриваясь в расплывшиеся чернила так пристально, будто хотел взглядом заставить их проявиться заново. — Размыто. То ли водой, то ли нарочно затёрто.

Иван Павлович молчал, чувствуя, как в груди у него шевелится знакомое уже тревожное сомнение. Документ вроде бы подтверждал рассказ Верейского — тот же эшелон, то же число вагонов, — и всё же одна-единственная несовпадающая дата разом бросала тень на всю историю. Ошибся ли Верейский, путая по прошествии лет число месяца? Или же — эта мысль казалась куда более неприятной — он лгал не случайно, а нарочно сдвигал даты, чтобы запутать след, отвести подозрение от чего-то, что происходило в промежутке между началом и девятнадцатым января?

— Сергей Сергеевич, — тихо произнёс доктор, внимательно наблюдая за реакцией собеседника, — а не могло ли статься, что между первым отцеплением, о котором вы рассказывали, и вот этой вот накладной — прошло ещё какое-то время? Что состав, скажем, где-то задержался?

Верейский поднял на него взгляд — тяжёлый, настороженный, — и на мгновение Ивану Павловичу почудилось, что перед ним снова сидит не смущённый неувязкой офицер, а тот самый человек, о котором предупреждал ночной солдат в тамбуре: холодный, расчётливый, привыкший в любой ситуации мгновенно находить нужные слова.

— Возможно, — произнёс он наконец медленно, взвешивая каждое слово. — Признаться, я не могу знать наверное, доктор. Столько лет прошло. Столько всего было. Может, память меня и подводит.

Он аккуратно отложил документ в сторону — слишком аккуратно, отметил про себя Иван Павлович, — и потянулся за следующей папкой, будто желая поскорее сменить тему.

— Одно скажу точно, — добавил он вполголоса, не поднимая глаз, — Сорокину об этой дате говорить пока не будем. Пусть сам найдёт, коли такой дотошный. Мне лишние подозрения сейчас ни к чему.

Верейский долго молчал, глядя на отложенную в сторону накладную, потом вдруг поднял голову — и во взгляде его читалось что-то, чего Иван Павлович прежде за ним не замечал: не привычная холодная сдержанность, а неподдельная, почти беззащитная усталость.

— Иван Павлович, — произнёс он тихо, — позвольте с вами начистоту поговорить. Не как со следователем, не как с человеком Сорокина, а просто… по-человечески.

Доктор, уже собравшийся было идти на зов Званцева, остановился, вглядываясь в неожиданно изменившееся лицо своего собеседника.

— Слушаю вас, Сергей Сергеевич.

— Я ведь понимаю, — Верейский заговорил медленно, тщательно подбирая слова, — как всё это выглядит со стороны. Солдафон этот, Гришка кажется, погиб — а я как раз накануне с его товарищами в драку ввязался. Дата на накладной не сходится с тем, что я рассказывал, — а я ведь и сам не могу толком объяснить отчего. Сорокин на меня смотрит так, будто уже приговор вынес, ещё до всякого следствия. Это я вижу. И вы, доктор… — он на мгновение запнулся, — вы, я вижу, тоже начинаете сомневаться. Оно и понятно.

— Я стараюсь судить по фактам, Сергей Сергеевич, — осторожно заметил Иван Павлович, — а не по одним лишь подозрениям.

— Факты, — Верейский невесело усмехнулся, потирая переносицу. — Факты, доктор, штука обоюдоострая. Смотря как их складывать. Можно ведь и правду так истолковать, что она хуже лжи покажется.

Он поднялся из-за стола, прошёлся несколько шагов вдоль стеллажа, потом снова обернулся к доктору.

— Я не убивал того солдата, Иван Павлович. Богом клянусь, если бы верил ещё в него, — не убивал. Драка была, да, было дело, погорячился, не сдержался — а кто бы сдержался на моём месте, когда тебя пьяным быдлом обзывают прилюдно? Но убить спящего человека… — он покачал головой, и в голосе его прозвучала неподдельная, глухая боль. — За что мне это, скажите на милость? Какой мне резон? Он ведь мне не опасен был, мальчишка пьяный, обиженный, только и всего.

— А с чего вы взяли, что его убили? — насторожился Иван Павлович. — Об этом ведь никому не было известно.

— Иван Павлович, я человек наблюдательный. Думаете, я людей в форме не увидел, которые допрашивали всех? Да и в медицине я тоже кое-что понимаю.

Иван Павлович молчал, внимательно наблюдая за собеседником — годы врачебной практики приучили его читать по лицу, по голосу, по мельчайшим движениям куда больше, чем иной раз можно было прочесть по словам, — и не находил в этом волнении Верейского ничего наигранного, отрепетированного.

— А насчёт того, что в плену у нас допросы вёл, пытал, — вдруг тихо добавил Верейский, и Иван Павлович вздрогнул от неожиданности, — да-да, доктор, я ведь заметил, как вы на меня после той ночи смотреть стали иначе. Я тоже этого солдата узнал, чего уж скрывать. Солдат этот ваш ночной, надо думать, разговорчив оказался?

Доктор не стал отпираться — вдаваться в ложь сейчас, среди и без того зыбкого доверия, было бы ошибкой.

— Заметили, значит.

— Заметил, — кивнул Верейский, и на губах его мелькнула горькая, вымученная улыбка. — Немудрено — вы, доктор, при всей вашей выдержке, человек слишком открытый, чтобы такое скрыть. Что ж, не буду отпираться — было дело, вёл я допросы. Служба такая была, не с бухты-барахты по своей охоте вызвался. Только вот бивал ли я пленных, как этот ваш солдат рассказывает, — тут уж не обессудьте, а не поверю, что не путает он меня с кем-то другим. Офицеров таких, охотников до чужой крови, среди нас, к прискорбию, немало водилось. А я… — он замолчал на мгновение, будто подбирая нужные слова. — Я войну эту, Иван Павлович, с самого начала считал бедой, а не славой. И у красных, и у белых, поверьте, довольно я насмотрелся такого, после чего убеждения мои прежние, монархические, сами собой прахом пошли. Не за страх к вам перебежал, не шкуру спасая напоследок, как Сорокин ваш полагает, — по совести перебежал. Хотя, видит бог, доказать этого никому не могу, окромя как собственным словом.

Он снова сел напротив доктора, теперь уже глядя ему прямо в глаза, без прежней настороженной непроницаемости.

— Я не враг вам, доктор. Ни вам, ни этой вашей экспедиции, ни новой власти, которой служить взялся. Понимаю, что положение моё сейчас незавидное — что мертвец этот в вагоне мне на руку никак не сыграл, что подозрений теперь ещё прибавится, а с ними и недоверия. Но прошу вас — хоть вы, если уж не Сорокин, — судите меня не по одним лишь обстоятельствам, вкривь да вкось складывающимся, а по делу. Я ведь для того сюда и приехал — чтобы помочь золото это найти, вину свою прежнюю хоть отчасти загладить. А не для того, чтобы душегубством новым её приумножать.