Сибирский эшелон (СИ), стр. 10

— Чем могу быть полезен, товарищи? — произнёс он тонким, надтреснутым голоском, суетливо потирая руки, будто хотел их согреть.

— Товарищ Сорокин, ЧК, — коротко представился чекист, доставая мандат. — А вы, стало быть, здешний архивариус?

— Точно так-с… то есть да, товарищ, — старик спохватился, поправляя себя на новый лад, — заведующий архивным фондом. Пантелеймон Кузьмич Бахметьев, к вашим услугам. Уже, почитай, тридцать второй год здесь служу. При старом режиме, при Колчаке этом, при вас теперь вот — всё тут, при бумагах.

В его словах прозвучала едва уловимая, горькая ирония — ирония человека, пережившего столько смен власти, что перестал уже всерьёз воспринимать любую из них как окончательную.

— Тридцать второй год, — уважительно повторил Сорокин, окидывая взглядом бесконечные стеллажи. — Значит, и порядок тут какой-никакой знаете. Это хорошо. Нам нужны документы за девятнадцатый—двадцатый годы. Путейские — по Транссибирской магистрали, расписания, схемы, донесения. И штабные — по эвакуации золотого запаса. Найдётся такое?

Бахметьев побледнел, пенсне у него на носу мелко-мелко задрожало.

— По золотому запасу… — пробормотал он, машинально оглядываясь по сторонам, будто опасаясь чужих ушей среди пустых стеллажей. — Ох, товарищ дорогой, не первые вы, кто этим интересуется, ой не первые…

Сорокин мгновенно подобрался, весь его вид — ленивая, неторопливая обстоятельность — вмиг слетел, будто и не бывало.

— Это в каком смысле не первые? — тихо, но с нажимом спросил он. — Кто ещё спрашивал?

Старик замялся, беспокойно комкая в руках полу сюртука.

— Да я уж… — начал он и осёкся, будто испугавшись собственной болтливости. — Не могу знать наверное, кто такие были. Мало ли документов у нас запрашивают. Может, и обознался я. Простите великодушно, товарищ, от старости мнительным стал.

— Об этом мы ещё поговорим отдельно, Пантелеймон Кузьмич, ясно? — недобро прищурился Сорокин, но настаивать пока не стал. — Ведите. Показывайте, где что лежит.

Архивариус повёл гостей вглубь здания, меж рядами стеллажей, освещая путь дрожащим пламенем керосиновой лампы — электричество, судя по всему, в этом крыле давно не работало.

— Вот тут у нас путейское хозяйство, — Бахметьев остановился у длинного ряда полок, заставленных пухлыми, пожелтевшими папками. — Расписания, ведомости, схемы линий. Только уж не обессудьте — порядок тут… относительный. То красные архив ворошили, когда искали чего-то, то ещё до них, при Колчаке, спешно многое из Екатеринбурга да с других мест свозили, никто толком не разбирал, не систематизировал.

Сорокин обернулся к своим спутникам, окинул всех коротким, оценивающим взглядом.

— Ну-с, — произнёс он тем самым, уже привычным всем деловитым тоном, — разделяем работу. Пётр Аркадьевич, — кивнул он Званцеву, — вам — путейские документы. Расписания, схемы веток, особое внимание — на всё, что касается Причулымья, боковых линий там, времянок военных. Вы в этом лучше нашего разбираетесь.

Званцев коротко кивнул, уже нетерпеливо оглядывая ближайшие полки цепким, профессиональным взглядом человека, дорвавшегося наконец до настоящей, понятной ему работы.

— А вы, Сергей Сергеевич, — Сорокин повернулся к Верейскому, и в голосе его прозвучала едва уловимая, холодная нотка, — поможете нам штабные документы разобрать. Приказы, донесения по январю двадцатого. Вы ведь человек военный, в этих бумагах толк знаете — кто какой чин подписывал, какая часть за что отвечала. Глаз у вас намётанный.

Верейский на мгновение замер, и что-то — едва заметная тень — промелькнуло в его глазах, тут же, впрочем, спрятанное за привычной невозмутимостью.

— Разумеется, Артём Игнатьевич, — ровно ответил он. — Чем смогу — помогу.

— Вот и славно, — кивнул Сорокин, и Иван Павлович, наблюдавший за этим коротким обменом репликами, отчётливо понял скрытый смысл распоряжения: Сорокин намеренно сажал бывшего штабс-капитана лицом к лицу с теми самыми документами, что могли либо подтвердить его рассказ, либо — безжалостно, сухим казённым языком — уличить во лжи. Приказы не лгут, не путаются, не оправдываются заново каждый раз на новый лад.

— А мне что делать прикажете? — спросил Петров, невольно улыбнувшись про себя такой расчётливой хитрости чекиста.

— А вы, доктор, — Сорокин повернулся к нему, и на миг в его тяжёлом, стальном взгляде мелькнуло что-то похожее на доверительность, — побудьте пока при нашем Сергее Сергеевиче. Мало ли — надышится пылью архивной, разволнуется, здоровье подведёт. Кто ж ему поможет, окромя вас.

Слова прозвучали буднично, почти шутливо, но Иван Павлович, уже успевший немного изучить своего нового знакомца, безошибочно уловил истинный смысл поручения: Сорокин ставил его негласным наблюдателем — следить, слушать, подмечать любую перемену в лице, в голосе, в руках бывшего офицера, покуда тот будет перебирать документы, способные решить его судьбу.

— Понимаю, — тихо ответил доктор, встретившись на секунду взглядом с чекистом, и в этом коротком взгляде оба поняли друг друга без лишних слов.

— Ясно, — привычно заключил Сорокин, разворачиваясь к дальним стеллажам. — Ну, за работу, товарищи. Время не ждёт.

Пыльные стеллажи с папками тянулись бесконечными рядами, и Пётр Аркадьевич скоро скрылся среди них, увлечённый собственными поисками, — оттуда время от времени доносилось довольное бормотание или, напротив, разочарованное покряхтывание, свидетельствовавшее об очередной находке или неудаче.

Иван Павлович с Верейским обосновались за длинным дощатым столом в дальнем углу архива, куда Бахметьев принёс им целую охапку папок, перевязанных выцветшими тесёмками.

— Вот-с, — архивариус аккуратно разложил папки стопкой, — это всё, что по январю двадцатого сохранилось. Штабная переписка, приказы по гарнизону, донесения с линии. Сохранность, прямо скажу, не ахти — многое второпях жгли, когда красные подступали, многое и вовсе растащили, кто на самокрутки, кто по иным надобностям.

Он покосился на Верейского долгим, оценивающим взглядом — так смотрит человек, привыкший распознавать бывших офицеров по одной лишь выправке, — но ничего не сказал и поспешно удалился, шаркая валенками.

Верейский молча развязал первую тесёмку, придвинул к себе керосиновую лампу и принялся методично, страница за страницей, перебирать пожелтевшие листы — со сноровкой человека, для которого штабная бумажная волокита была делом привычным, отработанным до автоматизма.

Иван Павлович устроился рядом, делая вид, что занят собственной папкой, а на самом деле искоса, украдкой наблюдая за каждым движением бывшего штабс-капитана — как тот щурится, разбирая выцветшие чернила, как машинально хмурит брови, наткнувшись на очередной приказ.

Час проходил за часом в почти полной тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаги да потрескиванием фитиля лампы. Затем — Иван Павлович заметил это по мгновенно изменившейся позе соседа — Верейский вдруг замер.

— Что там? — тихо спросил доктор, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно более равнодушно.

Верейский не сразу ответил — несколько долгих секунд он вглядывался в лист, лежавший перед ним, и Иван Павлович успел заметить, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край стола.

— Накладная, — произнёс он наконец, странно ровным, будто через силу вымученным голосом. — Список вагонов особого литерного состава. Январь, девятнадцатое число.

Он подвинул лист к доктору, и тот, наклонившись ближе к лампе, вгляделся в выцветшие, но ещё вполне различимые строки: столбец номеров вагонов, пометки о грузе, размашистая, уверенная подпись внизу — и, действительно, среди прочих значился и тот самый номер эшелона, о котором Верейский рассказывал ещё в поезде.

— Пять вагонов, — медленно, будто не веря собственным глазам, произнёс Иван Павлович, пересчитав перечисленные номера. — Вы говорили — четыре или пять, не помните точно. А тут чёрным по белому — пять.