На Берлин! (СИ), стр. 9

— Слышь, — сказал он. — А про людей ты так тоже можешь?

— Про людей не берусь, — отмахнулся Фомичёв. — У людей допуски шире.

После бани мы лежали на тёплом песке у воды и сохли. На той стороне белела гора. Два зубчатых пояса траншей было хорошо видно и днём, если знать, куда смотреть. Теперь я знал.

Ночью меня разбудил щелчок.

Я лежал на нарах в землянке. Обрез висел на гвозде у входа, на том самом гвозде, который вбил для него Бартош. Сейчас обреза на гвозде не было.

У входа, на фоне серого неба, сидел Фомичёв. Обрез лежал у него на коленях. Он вложил в стволы стреляные гильзы — я слышал, как тихо щёлкнул закрывшийся замок. Взвёл правый курок. Приложил ухо к замку. Спустил.

Щелчок был почти беззвучный. Мне он показался таким же, как вчера и как в сентябре.

Фомичёв посидел, послушал тишину после щелчка. Взвёл ещё раз. Спустил.

— Садится, — сказал он сам себе.

Он вынул гильзы, повесил обрез обратно на гвоздь, ремнём так, как висел, и ушёл к своим нарам. Меня он не видел, а я не стал ему говорить, что не сплю.

Глава 4

Рисунок Грачёва я разложил на днище перевёрнутой бочки. Светать ещё не начинало, и Митька держал над листом фонарик, прикрыв его ладонью.

— Артподготовка — в четыре пятьдесят, полтора часа, — сказал я. — В шесть двадцать — на воду. Идём первыми в роте. Четыре плота.

Взвод сидел вокруг на корточках. Тридцать один человек. Лица в темноте были одинаково серые.

— Слева направо. Третье отделение — крайнее левое. Высаживаетесь под камнем, в гору не лезете. Ваше дело — верхняя траншея: как только оттуда кто высунется, бьёте. Недоля — правее их. Выходите к нижней траншее у камня, где Ерёмин показывал, и чистите её влево, колено за коленом. Яценко — по центру, прямо вверх. Осыпь — вот она, — я ткнул пальцем в заштрихованное Грачёвым место. — Через осыпь не идти. Обходить слева по камню.

Яценко кивнул.

— Я — правый плот. Со мной Дуров и Харитонов. Идём по тропе вдоль яра к петле с пулемётом. Кабаков, Савин-второй — к воде под яром, в ивняк. Ваше дело — амбразура в петле. Бьёте по ней, пока я не наверху. Митька — при Кабакове. Понадобишься — позову.

— А плоты? — спросил Недоля.

— Плоты — Бартошу. Высадил — назад, за вторым эшелоном.

Бартош молча смотрел на рисунок. Потом положил на лист свой тяжёлый палец — на реку, левее яра, где у Грачёва была нарисована только вода.

— Тут пойдём, — сказал он.

— Брод ниже, — сказал Яценко. — Мы мерили. Там по грудь.

— Брод немец тоже мерил, — сказал Бартош. — Где мелко — там ждут. Плыть надо, где глыбко.

Я посмотрел на палец Бартоша, потом на брод, помеченный Яценко крестиком. Брод был удобный: дно твёрдое, течение слабое. Немецкие миномётчики сидели на той горе с весны.

— Идём, где Бартош сказал.

Яценко пожал плечами.

Бартош выдал мне из ящика шесть патронов. Я разложил их по карманам — по три в каждый. Два и так сидели в стволах. Ящик остался на плоту.

В четыре пятьдесят за соснами у нас за спиной ударило так, что с веток посыпалась хвоя.

Звука отдельных выстрелов не было. Был один сплошной рёв, и в нём, как в воде, тонуло всё остальное. Над нашими головами с шелестом и воем шло железо. На той стороне белая гора вспыхнула сразу по всей длине. Потом над ней встало облако — белое, меловое, выше горы, и в этом облаке беззвучно вспыхивали новые разрывы.

Харитонов лежал рядом со мной в песке и шевелил губами.

— Ты чего?

— Считаю, — крикнул он мне в ухо. — Полтора часа — сто двадцать девять тысяч шестьсот!

— Кадров?

— Ну.

Облако над горой не оседало. Оно росло, густело и медленно тянулось ветром вдоль реки. Вода под ним стала белёсой. Гора пропала. Полтора часа не кончались.

В шесть двадцать рёв начал спадать. Разрывы отодвинулись за гребень, вглубь.

— Плоты на воду!

Плоты стояли под соснами, у самой воды, под ветками. Мы стащили их в реку за полминуты. Бартош встал на корму правого, с длинным шестом. Круглов сел к веслу. Мы легли на настил — на двери, лицом к горе.

Бартош оттолкнулся.

Плот пошёл не поперёк, а вверх, вдоль нашего берега, в тени ивняка. Метров тридцать. Потом Бартош налёг на шест и развернул его наискось, носом к той стороне. Течение подхватило плот и понесло — туда, куда смотрел Бартош.

Из облака над горой ударил пулемёт.

Он не стучал. Он рвал. Звук был не очередью, а сплошным треском, как рвут простыню. Я знал этот звук. Сорок второй, новый, тысяча двести в минуту. Остальные слышали его первый раз.

— Это чего? — крикнул Харитонов.

— Пулемёт.

— Какой?

— Быстрый.

Треск шёл из петли у яра. Трассы тянулись не к нам — ниже, вправо, к броду. На броде кто-то уже был: соседи. Туда же, в брод, упала первая мина. Вода встала столбом. Потом вторая. Потом сразу несколько.

С брода закричали. Много голосов. Потом меньше.

— Греби, — сказал Бартош Круглову.

Круглов грёб. Весло уходило в воду до самой рукояти. Круглов не тянул воду на себя — упирался в неё и отпускал, упирался и отпускал, как учили. Плот шёл ровно, без рывков. Бартош стоял на корме, работал шестом, пока шест доставал дно, и смотрел не на гору, а на воду перед носом.

Слева шёл плот Яценко. Дальше, почти невидимые в белёсой мути, — Недоля и третье отделение.

Мина упала справа от нас, метрах в тридцати. Плот качнуло. Настил окатило водой. Бартош даже не повернул головы.

Гора выросла над нами сразу. Только что она была облаком, и вот уже над головой нависала белая стена, изрытая свежими воронками. Пулемёт в петле всё рвал и рвал — над нами, в сторону брода. Сюда, под самую гору, он не доставал.

Плот ткнулся в ивняк.

— Пошли!

Мел под ногами был мокрый у воды и сухой в двух шагах от неё. Сухой поднимался пылью при каждом шаге. Через минуту пыль была у всех на лицах, на руках, на гимнастёрках. Мы стали белые, как мельники.

Кабаков с Савином-вторым залегли за упавшей ивой у воды. Кабаков разложил сошки, прицелился вверх, в петлю, и ударил. Мел брызнул вокруг амбразуры. Немецкий пулемёт запнулся и перенёс огонь вниз, на иву. Щепки полетели во все стороны.

— Звонкий, — сказал Кабаков сам себе, не отрываясь от прицела. — Злее того, в балке.

Бартош уже отталкивался от берега. На плоту остался только ящик с патронами. Бартош стоял во весь рост, с шестом, и смотрел на воду.

Я повернулся к яру.

Тропа начиналась прямо от ивняка — та самая, битая, по которой немец ходил за водой. Она поднималась вдоль яра наискось, под самой петлёй, и заходила в неё сбоку, откуда-то снизу. Амбразура смотрела на реку. На тропу она не смотрела.

— Дуров.

Дуров пошёл первым. За ним я. За мной Харитонов.

Тропа была крутая. Мел сыпался из-под сапог. Сверху, над нами, в петле, рвал пулемёт, и каждые несколько секунд вниз летела меловая крошка от кабаковских пуль. Где-то справа, у брода, всё ещё кричали. Слева, за выступом горы, хлопнула граната — одна, потом вторая. Недоля дошёл до траншеи.

На красном от пота лице Харитонова белая пыль лежала полосами. Губы у него шевелились.

— Не считай, — сказал я. — Смотри.

Дуров остановился. Перед ним тропа уходила в ступеньку, вырубленную в мелу, а ступенька — в траншею. Он присел, прислушался и поднял два пальца. Потом показал ладонью вбок: за колено.

Я встал рядом с ним.

Траншея была глубокая, по грудь, с белыми отвесными стенками. Пол был засыпан меловой крошкой и сбитыми сверху комьями. От ступеньки она шла прямо шагов на пять и ломалась коленом — траверс. За траверсом — не видно.

Углы. Через каждые десять шагов — угол.

Я спрыгнул в траншею. Обрез был уже в руке. Большим пальцем взвёл оба курка. Дуров спрыгнул следом и встал за мной. Его ладонь легла мне на левое плечо. Харитонов спрыгнул последним и встал за Дуровым.

Я дошёл до колена и остановился в метре от угла.

За углом кто-то бежал. Быстро, тяжело, с грохотом железа. Коробки. Подносчик.