Путешествие 2 (СИ), стр. 57

Ближе к вечеру я подсел к Ондо. Он, уже в который раз, перевязывал бок, меняя вновь покрывшуюся бурыми пятнами тряпку. Я помог затянуть узел. Он уже не возражал, видимо, привык.

— Страшно, господин Артур? — спросил рыцарь, не поднимая глаз.

— Очень, — честно сказал я. — А тебе?

— Всегда, — Ондо улыбнулся своей кривоватой улыбкой. — Я ведь вам уже рассказывал, что, когда произошло Нашествие, мне было семь. Я подавал стрелы на стене и… — дальше я разобрал только «костяк», «копье» и «больше меня». — Но мне тогда не было страшно, господин Артур. Когда я был маленький, то совсем не понимал, что могу умереть. А теперь понимаю.

— И как?

— Плохо, — он затянул последний узел и выдохнул сквозь зубы. — Но если рядом верные друзья, то уже не так и страшно.

Какое-то время мы молчали. Снизу, из долины, ветер приносил запах дыма и чего-то съестного, так что мой желудок предательски отреагировал на него совершенно неприлично. Ондо покосился на меня и снова улыбнулся.

— Господин Патко соврал, — вдруг сказал он. — Там, в балке. Про то, что Хозяину… ну, нравятся… как мужчинам нравятся женщины… другие высокие мужчины.

Я замер с тряпкой в руках.

— Я не спрашиваю, почему, — продолжил рыцарь. — И не буду. Просто хочу, чтобы вы знали, что я заметил. Чтобы потом не думали, будто я дурак… Для песни, господин Артур. Когда я погибну, то, пожалуйста, не пойте о рыцаре Ондо как о дураке. Может, я трус. Может, слабак. Но я не дурак, господин Артур. Не дурак и не подлец. Ваша тайна — моя тайна.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Мой Унлад на такое не был рассчитан, да и русский, если честно, тоже. В итоге я выдал что-то вроде «это сложно», хотя, подозреваю, на слух это прозвучало как «это тяжело», будто я жаловался на что-то.

— У каждого свой путь, — кивнул Ондо и взялся точить топор, будто тема была окончательно закрыта. — Ваши тайны, господин Артур, я унесу с собой к богам.

Для него, наверное, так и было. У меня же, знаете, осталось ощущение, что меня только что очень вежливо поймали на вранье, а потом так же вежливо простили. Причем не за то, что я соврал, а за то, что… такова жизнь. Или нечто в подобном духе.

Не знаю. Жизнь прежде никогда мне ничего подобного, в промежутке от школы до университета, не подкидывала. И на фоне слов Ондо и его взгляда все прошлые мои разговоры «по душам» вдруг показались мне такими… пластмассовыми. Совсем нестоящими, что ли. Будто я только сейчас, впервые более чем за два десятилетия своей жизни, прикоснулся к чему-то действительно настоящему.

И, на удивление, чуть не порезался, если так можно выразиться. Только вместо крови смахнул со щеки какую-то соленую влагу, а затем резко отвернулся в сторону. Сделал несколько быстрых шагов и опустился в траву, слепо смотря в небо и не очень понимая, что мне теперь думать, а главное — чувствовать.

Патко подошел ко мне, когда совсем стемнело. В руках он держал свою сумку. Ту самую, зачарованную, с гримуаром, которую на моей памяти не выпускал, даже когда валялся без сознания после плотины.

— Держи, — он сунул ее мне.

Сумка оказалась тяжелой, будто внутри лежали не книга и тряпки, а пара кирпичей.

— Зачем?

— Если я не вернусь, отнесешь Итке, — Патко смотрел куда-то мимо меня, на холм. — Внутрь не заглядывай. Все равно ничего не поймешь, неуч, но не заглядывай.

— Патко.

— Что?

— А если не вернусь я? Если ты забыл, то это я приманка, а не ты!

Маг подумал. Причем всерьез так завис, даже бороду почесал.

— Тогда я сам ее заберу, — наконец ответил он. — Она моя, если ты вдруг забыл.

Перед отбытием в самое бредовое приключение из всех, что настигли меня за минувшие почти три месяца, я проверил метку.

Мана: 3(25)

Три капли. На то, чтобы разбить ящик размером с дом. Или с сарай. Я так и не определился, а теперь, похоже, уже и не придется.

— Луна показалась, — оповестил Патко. — Выдвигаемся.

Кипиш начался прежде, чем я успел дойти до оврага.

Сначала где-то на краю лагеря заржала лошадь, потом вторая, следом кто-то заорал, и ему ответил могучий, грудной, вибрирующий в ушах рев. Такой, знаете, от которого в детстве просыпаешься ночью и лежишь, не дыша, пока не вспомнишь, что живешь на девятом этаже и никакие медведи к тебе не придут. Только здесь вместо медведей водились унмарги, и, судя по лязгу, цепи им уже весьма надоели. А с небольшой помощью рыцарей теперь уже не так сильно ограничивали их свободу.

Я промчался короткой перебежкой, плюхнулся на край оврага и лежа смотрел, как лагерь просыпается. Как из палаток, кто в чем, кто с чем, вываливаются люди; как мечутся факелы, и как у загонов что-то с шумом валится и трещит на манер веселого костерка. Кажется, от суеты начался пожар. Где-то там, в этой каше, были Ондо с Бреном и Лаусом.

Где-то там, уже совсем близко к яме, должен был ползти Патко.

А что до меня? Ну, мне полагалось встать и пойти, будто на награждение. Приз за самого идиотского путешественника между мирами в истории путешествий между миров. Интересно, как часто присуждают? Может, я уже пропустил окно подачи заявок на конкурс? Было бы неплохо…

Знаете, что самое сложное в роли приманки? Никогда бы не подумал, но не страх. Страх как раз понятен, с ним даже как-то уютно. С момента встречи с унмаргом, разгромившим бензоколонку, он уже стал пусть и неприятным, но знакомым «парнем». Самое сложное, как выяснилось, — то, что приманке нельзя бежать. Потому что, если сорваться на бег, то тебя могут принять за какую-нибудь опасность и, не разбираясь, шарахнуть копьем.

Во всяком случае, так меня наставлял Брен, внушавший некоторое доверие.

— Ну, с богом, — сказал я сам себе. Прозвучало не очень убедительно.

Но я все равно встал и пошел. Не таясь, даже немного вразвалочку, с посохом и сумкой Патко на плече, напрямик через весь этот орущий, сверкающий всполохами пожара и чужой стали, мечущийся лагерь. Все равно как студент, который опоздал на лекцию и теперь топает через всю аудиторию с целым потоком своего курса, только вместо однокурсников вокруг гремела вражеская армия, а вместо осуждающих взглядов… ну, пока только недоуменные.

Хотя, если не приукрашивать и не сгущать красок, то на меня, если честно, почти не смотрели. Один раз какой-то солдат с факелом врезался в меня плечом, обругал и побежал дальше. У них у всех имелись дела поважнее долговязого придурка с палкой.

А потом метка загорелась. Так резко вспыхнула ослепляющей болью, что я споткнулся на ровном месте и едва не выронил посох. Будто мне в предплечье вставили паяльник и включили его в розетку. Я стиснул зубы, прижал руку к груди и пошел дальше, потому как останавливаться было уже категорически поздно, а бежать банально некуда.

Он меня действительно как-то почуял. И, в отличие от всех остальных, не сводил с меня глаз.

Я не видел, откуда. Просто чувствовал этот взгляд всей кожей, все равно как если бы за мной гопник на пустой улице зимним вечером увязался. Шепот подсказывал, что холодное пятно находится впереди у навеса и никуда не двигается.

Он меня ждал.

Ну да, зараза, сварганил самосбывающееся пророчество, когда сказал своему подельнику, что я сам к ним приду.

И я пришел.

Навес вблизи оказался больше, чем я думал. Из земли торчали столбы в два моих роста, натянутая на них тряпка хлопала на ветру порванным парусом, а под ней, в яме, светился все тот же несчастный короб. Все так же сверкали хрустальные грани, и внутри каждой отплясывали безумный хоровод зеленые огни, только теперь их было не два десятка, как в кузне, а… много. Как лампочек на елке в торговом центре. Свет от них падал на стенки ямы, стелился по земле, попутно словно пачкая мои собственные руки, заставляя их выглядеть так, будто я уже давно умер и меня просто забыли закопать.

Охраны у ямы не обнаружилось. Двое копейщиков, которых я видел во время вчерашней разведки, вместе с остальными убежали на шум. Сундук же, с откинутой крышкой, стоял на прежнем месте, а возле него, на корточках, спиной ко мне, кто-то копался в содержимом, как бабушка в ящике с пуговицами, не кто иной, как…