Путешествие 2 (СИ), стр. 53

И тут, откуда-то сверху, со склона балки уши прорезал резкий свист. Твари разом дернули головами в его сторону, будто собаки на команду, а потом так же разом повернулись ко мне.

Я закрыл глаза на долю секунды и потянулся к Шепоту. На склоне, за поваленной березой, пряталось еще одно пятно. Теплое и вполне себе человеческое. Испуганное, но не настолько, чтобы не свистеть.

Может быть, погонщик? Как собачник на прогулке, только питомцы у него были немного… огнеопасные.

— Патко! — я ткнул посохом на склон. — Там!

— Ну так сделай что-нибудь, тыкает он! — рявкнул маг, отмахиваясь посохом от третьей твари. Без магии он дрался им, словно обычным дрыном (что, по сути, так и было), и, надо отдать должное, получалось у него неожиданно бодро.

Сделать что-нибудь. Отличный совет! Прям-таки исчерпывающий…

Я поднял посох и вновь, не знаю насколько правильно или нет, мысленно потянулся к чему-то новому, что теперь жило внутри меня. Вокруг навершия тут же закружились символы, и я почувствовал, как посох жадно, словно запущенная турбина, потянул из меня силы. Я не целился конкретно в «погонщика». Я вообще не был уверен, что в принципе целился во что-то конкретное, кроме той руки, которая сжимала свисток.

Но уже в следующее мгновение полоска огня, удивительным образом никак меня не опалившего, сорвалась с навершия, пролетел над балкой и ударил в поваленную березу. Дерево мгновенно вспыхнуло сухой растопкой. За ней кто-то заорал и свист оборвался на полуноте.

Я думал, что на нас снова нападут, но твари будто сломались.

Они попросту перестали идти в моем направлении. Одна, слегка покачиваясь, застыла на месте. Другая повернулась к Брену, следом к лошадям, а потом снова к Брену, как если бы забыла, зачем вообще сюда заявилась. Сам же Брен, не теряя времени, этим и воспользовался. Его меч вошел твари под воронку рта, и та опустилась на гальку, рассыпаясь серым пеплом.

Третью добил Ондо. Подъехал сзади и снес ей голову одним свистящим ударом.

Стало тихо, если не считать треска горящей березы и всхлипов Лауса, который наконец-то принял сидячее положение и теперь ощупывал разбитый нос.

У меня из носа тоже потекла кровь. Посох, как всегда, взял свое. Голова кружилась, а во рту возник неприятный привкус меди. Я вытер лицо рукавом новой рубахи Этты и мысленно извинился перед ней. Она бы меня точно прокляла. Причем, на этот раз, без всяких ошибок перевода.

Метка под рукавом шевельнулась.

Мана: 2(25)

Минус две. И никаких лишних цифр в скобках. Признаюсь, первым делом я выдохнул от облегчения и только затем вспомнил, что за березой кто-то продолжал надсадно выть.

Брен, несмотря на пусть и легкую, но броню, взлетел наверх и за шиворот, как нашкодившего кота, вытащил погонщика из-за почти догоревшей березы.

Наш пленник выглядел, может, чуть старше Лауса, с жиденькой бородкой и правой ладонью, которая теперь напоминала печеную картошку, забытую в углях. Шлема на нем не было, зато красовался широкий красный пояс и костяной свисток на шнурке, болтавшийся на опаленной шее. Брен первым же делом его сорвал и раздавил каблуком.

Пленника швырнули на гальку посреди балки. Он скулил, прижимая обожженную руку к груди, и, сквозь боль, по очереди смотрел на нас. Сперва на тащившего его Брена, потом на Ондо, следом на Патко. Но на мне его взгляд задержался дольше всего.

Лаус, все еще шмыгая разбитым носом, вытащил нож.

— Убери, — негромко сказал Ондо.

— Он мне нос… — дальше Лаус выдал что-то быстрое, далеко не доброе и, судя по интонации, очень неприличное, из чего я разобрал только «нос».

Ондо покачал головой:

— Мы не люди капитана Ровала, Лаус, — Брен показательно отошел назад от обгоревшего. — У него свои привычки, а у меня свои.

Лаус убрал нож. Неохотно, но убрал. Брен ничего не сказал, только одобрительно хмыкнул в усы. Хотя, может, он просто так дышал.

По итогу раненого допрашивал Патко, из речи которого я выхватывал лишь короткие обрывки. Пленный отвечал сбивчиво, то и дело глотая слова, а еще время от времени срывался на скулеж. Так что вам придется довольствоваться тем, что я понял сам, и тем, что Патко мне пересказал словами попроще.

— Лагерь за холмами, — переводил Патко, пока пленный скулил и глотал слова. — Большой. Солдаты, палатки, загоны… Хозяина он видел всего пару раз. Тот почти не показывается из шатра, а когда выходит, все стараются оказаться где-нибудь подальше.

— А воевода? — спросил Ондо.

— Воевода Хозяина не уважает, — хмыкнул Патко. — Это, правда, ремарка Иствара, я его не спрашивал, так что может врет. Но, похоже, в отношении Хозяина они с воеводой единодушны. Что до нашего главного вопроса, то ящик привезли позавчера и оставили в какой-то яме под навесом. Конкретнее он не знает. Что до людей, то их держат рядом, в загонах, как скот.

Патко закончил и сплюнул, а пленный поднял на меня глаза. Мутные от боли, со слезами на ресницах. Он какое-то время всматривался, после чего произнес последнюю фразу, которую я понял почти целиком. Без всякого проклятья.

— So aertioue, aenkaeo.

«Aenkaeo» означало, как вы помните, ну или нет, — высокий. «So» — он. А вот середина далась мне с трудом. «Aerti»… ждать? Ожидать?

— Он ждет тебя, высокий, — получалось нечто в этом духе.

Пленный кивнул, будто подтверждая мои собственные мысли. А потом добавил еще что-то длинное и очень ожесточенное, из чего я понял только одно слово. «Живым».

— Почему его? — удивился Лаус, переводя взгляд с пленного на меня. — Он же просто подмастерье.

Вопрос, надо признать, хороший. Я бы и сам хотел знать на него ответ, если бы уже не знал.

— Потому что он длинный, — не моргнув глазом, соврал Патко. — Хозяин мог спутать его с полукровкой эльфов. Может, из них лучше твари получаются, откуда я знаю? Или он мужеложец и просто ищет пристанище своему… порыву.

Лаус посмотрел на меня с таким сочувствием, что мне стало немного стыдно. Брен хмыкнул, а Ондо тактично промолчал. Только посмотрел на Патко как-то очень внимательно, но спрашивать ничего не стал.

Пленного связали, перевязали ему руку тряпкой с остатками желтой мази (Патко при этом скривился так, будто у него отрывали кусок собственной кожи) и усадили на сменную лошадь.

Вечером, когда мы встали на ночлег в очередной ложбине, Ондо долго возился со своей повязкой. У него снова закровил бок после драки, и рыцарь, шипя сквозь зубы, перематывал рану чистой тряпицей. Я подсел, чтобы помочь. Он не просил, но и отказываться не стал.

— Господин Артур, — сказал он, когда я затягивал узел. Медленно, специально для меня. — Можно вас попросить?

— Попробуй.

— Если со мной что-нибудь случится… — он запнулся, подыскивая слово. — Песню. Сложите про меня песню. Кто-нибудь, может, и споет. Только, прошу вас, не рассказывайте в ней, что мне не было страшно. Не надо, как в балладах, где рыцари ничего не боятся. Пусть будет Ондо Пугливый, но честный, верный стали и клятве. Пожалуйста…

Я посмотрел на него. На бледное лицо и перемотанный бок, а еще на кривоватую, вымученную улыбку, которая никуда не делась, даже когда он морщился от боли.

— С тобой ничего не случится, — сказал я.

— Вы плохо врете, господин Артур, — одними только глазами улыбнулся Ондо. — Я уже говорил.

И лег спать, накрывшись плащом с головой.

Глава 38

Лагерь

Утро третьего дня началось с того, что Лаус кормил пленного.

Вернее, кормил его как раз-таки Ондо, а Лаус топтался рядом, шмыгал распухшим носом и всем своим видом демонстрировал, что лично он бы этого делать не стал. Иствар жевал лепешку из рук рыцаря и косился то на одного, то на другого, будто пытался понять, в чем же подвох.

— Зачем? — в итоге не выдержал Лаус. Дальше последовала длинная тирада и, судя по тому, как он ткнул пальцем в собственный нос, очень обиженная.