Путешествие 2 (СИ), стр. 51
Понимал я в лучшем случае примерно половину, а вторую достраивал из жестов и того, как выразительно маг изображал собаку. Получалось у него, надо признать, весьма убедительно.
— И что делать?
— Не выдыхать навстречу, — произнес Патко будто нечто само собой разумеющееся. — Придержать дыхание у себя. Не прятать, не закрывать, не строить стену, а просто… не пускать его к двери. Пусть сидит дома.
— Звучит как совет для интроверта.
Последнее слово я, понятное дело, сказал по-русски, так что Патко только отмахнулся. Затем снова коснулся моего лба кончиками пальцев, и те едва заметно засветились. Тускло, на манер фонарика с севшими батарейками.
— Сейчас я буду очень медленно делать то, что уже делал с тобой каждое утро, — предупредил он. — А ты попробуешь меня не пускать.
Я закрыл глаза и сразу же почувствовал. Не магию, правда, а себя. Где-то под предплечьем, там, где жила метка, что-то шевельнулось и потянулось вверх, прямиком к пальцам Патко, с такой радостью, будто встретило старого друга. Метка словно говорила: «О, это же ты! Заходи, конечно, чай будешь?»
— Остановись, — Патко убрал руку. — Выдохни.
— Я даже не дышал!
— Я не про воздух, Артур.
— Да понял я, понял, — проворчал я, открывая глаза. — Просто оно само.
— Вначале у всех так, — кивнул маг. — Еще раз.
Вторая попытка вышла не лучше. На третьей я попытался представить себе дверь и запереть ее на засов, а Патко скривился так, будто откусил незрелое яблоко.
— Я же сказал: не строить стену, идиот! Стена — лишь образ твоего выдоха. Ты так стараешься меня не пустить, что упираешься в меня всем, что у тебя есть! Ему, — маг выразительно кивнул в сторону далеких холмов. — только это и надо. Возьмет за то, во что ты упираешься, и потянет.
Я вспомнил приписку на полях в виде острых знаков, бегущих в сторону от основного текста, и чье-то лицо в платке до самых глаз. Я его никогда не видел, разумеется, но почему-то очень хорошо себе представлял.
Желание учиться резко выросло. Примерно раза в три.
— Еще, — попросил я уже сам.
После шестой попытки у Патко дрогнули пальцы, и свет на них стал совсем жалким, едва различимым даже в темноте лощины. Он посмотрел на навершие посоха и поморщился.
— Последний раз, — предупредил он. — Больше у меня не хватит.
— А если я опять…
— То ты опять, — резко перебил он. — И завтра будешь понимать каждое слово Брена. Если он, конечно, вообще что-то скажет.
Я хмыкнул, закрыл глаза и вдруг поймал себя на том, что устал. Не физически, а как-то… иначе. Так бывает, когда устаешь, когда весь вечер решаешь одну и ту же задачу и уже не помнишь, с чего конкретно начинал. И, наверное, именно поэтому на седьмой раз я не стал ни запирать дверь, ни строить стены, ни представлять уже утомивших меня собак. Я просто сидел, сжимал в кулаке камень Рена и думал о том, какой он гладкий. Не Рен, разумеется, хотя-я-я…
Пальцы Патко коснулись лба.
То, что обитало под меткой, привычно шевельнулось, потянулось… и на какое-то мгновение, буквально на полвдоха, осталось на месте. Будто его окликнули из соседней комнаты.
Я уже было обрадовался!
А потом это нечто все равно побежало встречать гостя.
Знакомая прохлада скользнула куда-то за глаза, и треск костра вдруг стал громче, а сопение Лауса у лошадей ощутимо разборчивее. Причем разборчивее в самом прямом смысле. Лаус во сне бормотал что-то про пироги и про какую-то Миру, которая обещала ждать. Раньше я бы и не понял, что это слова.
— Ну? — спросил я, открывая глаза. — Как?
— Ужасно, — ответил Патко, и я понял его безо всяких усилий. Субтитры вернулись. — Но немного лучше, чем абсолютное, всепоглощающее, отказывающее тебе даже в проблеске разума, ничего. Ты немного придержал свое дыхание, и я это почувствовал.
— Серьезно?
— Не радуйся. Полвдоха все равно примерно столько, сколько требуется, чтобы понять, что тебя сейчас убьют.
Маг откинулся на седло, брошенное у костра, и прикрыл глаза. Выглядел он так, будто только что в одиночку разгрузил телегу кирпичей. Посох покоился у него на коленях, а навершие уже больше и не светилось вовсе.
— Ты все потратил, — понял я.
— Ага, — легко согласился Патко. — Причем на тебя. Так что цени, неуч. Теперь у меня нет ни магии, ни лишних нервов, ни желания с тобой разговаривать. Ложись спать, Артур. Утром снова в путь.
Последовав совету, я лег, подложив под голову свернутую рубаху Этты, но еще долго смотрел на звезды. Где-то в стороне сопели лошади, Лаус продолжал рассказывать во сне про пироги, а Брен храпел так, что я, кажется, впервые за этот день понял, почему тот днем предпочитал молчать. Видимо, глотка за ночь уставала.
Дурацкие «полвдоха». Казалось бы, провал, но…
Не знаю, почему, но засыпал я с совершенно идиотской улыбкой.
Жаль только, что снов не видел, так что буквально телепортировался в следующий день, открыв глаза так быстро, что даже не понял, что успел поспать.
Утро началось с того, что я стал свидетелем ругани Брена и Лауса.
Камнем преткновения стало, если что, седло. Лаус уверял, что вчера кто-то ночью перестегнул ему подпругу, а Брен своим тонким, совсем не подходящим к усам голосом отвечал, что если бы кто-то и перестегнул, то исключительно из жалости, потому как застегивать подпругу так, как это делает Лаус, преступление против лошадей и богов.
Длилось это минут десять. Все это время я слушал, затаив дыхание, и наслаждался каждым словом.
Знаете, как это бывает, когда после долгой поездки за границу возвращаешься домой и вдруг начинаешь понимать все разговоры в автобусе? Вот примерно та же фигня. Только автобус здесь заменяли двое всадников, а родина…
А родина…
Я вздохнул.
— Ты так улыбаешься, будто они тебе стихи читают, — проворчал Патко, протягивая мне кусок вяленого мяса.
— Почти, — отвлекаясь от странной мысли, признался я. — Брен только что назвал Лауса «недоразумением в шлеме».
— В целом, в какой-то степени, — Патко присмотрелся к нашему новому знакомому. — Возможно, я с ним соглашусь.
Мясо оказалось жестким, как подошва, но я вгрызался в него с жадностью сбежавшего узника Освенцима. Ну, примерно с тем же азартом, с каким вчера смотрел на звезды. Потом дождался, пока Патко отойдет от остальных к лошадям, и пошел следом.
— Патко, а поподробнее можно?
Он затягивал ремень на сумке и даже не обернулся.
— На тему?
— Ты сказал, что знаешь, кто был в кузне.
— Я сказал «возможно», — поправил маг. — Это разные слова, Артур. Раз ты снова проклят, то должен различать такие нюансы.
— Хорошо. Возможно, — закатил я глаза, пародируя интонацию мага. — И кто это… возможно?
Патко помолчал, проверил пряжку, потом зачем-то проверил ее еще раз. Со стороны могло показаться, будто от этой пряжки зависела судьба всего баронства.
— Старый знакомый из Башни, — наконец произнес он. — Я видел его однажды. Давно и мельком. Но почему-то запомнил, как он пишет.
— И?
— И все. Больше я ничего не скажу, пока не увижу его своими глазами, — Патко наконец повернулся ко мне. — Если я ошибаюсь, то мне будет стыдно, что я напугал тебя зря. А если прав… то ты все равно испугаешься, только чуть позже. Так зачем торопиться?
Логика, конечно, железная. Возразить мне было нечего, хотя очень хотелось.
Старый знакомый из Башни, почерк которого Патко случайно запомнил? Да что это за мир такой! Я уже устал ломать голову, врал ли мне маг или нет!
Выехали мы, когда солнце только-только поднялось над холмами на востоке, и почти сразу наткнулись на следы. Сперва я, правда, принял их за обычную дорогу. Широкая полоса примятой травы, раскисшая от ночной росы земля, с едва заметными ямками от копыт. Но Брен, ехавший первым, вдруг осадил коня, спешился и присел над полосой на корточки, совсем как я у борозд на болоте.
— Пешие, — вынес он вердикт, попутно трогая землю чуть синеватыми пальцами. — Много. Шли кучно, не торопясь. Еще телега была. Относительно тяжелая, — он показал на две глубокие колеи. — Либо груженая, либо… Точно не скажу, но колеса новые, еще и оковка железная. Такие у нас не делают.