Путешествие 2 (СИ), стр. 45

Но это я жаловался, конечно.

Ну а кто бы не жаловался?

Тут даже Рэмбо бы ох… обалдел.

— Крейг, — произнес Патко. — Там лошади. Там будут люди барона. Если патруль вышел, он придет туда. Больше некуда.

— Хорошо.

— Не хорошо. Слушай внимательно. Слушаешь? Понимаешь?

Я кивнул.

— Я пытаюсь говорить просто. Еще проще не смогу, прости, — причем, кажется, Патко извинился от чистого сердца. Все-таки хороший он был человек… когда забывался. — Когда придут, говорить будешь ты.

— Я? — это одно короткое слово, и я его знал.

— Ты. Я без маны… — он поискал слово. — … как Ондо. Хуже. Ондо хоть большой.

— Звучит глупо.

— Мне трудно объяснить. Трудно говорить.

— Это со мной, — сказал я, представляя, насколько нелепо звучал и выглядел наш диалог со стороны. Потому и пытаюсь его сохранить в первозданном виде. — Хватит с меня, Патко. Ты пойдешь. Говорить.

«Нет» и глагол «идти» я использовал в форме, выведенной мной в блокноте еще в долине. В будущем времени, используя мужской род и все прочие приставки и суффиксы с префиксами Унладского. Впрочем, я все равно не был уверен, что собрал все правильно.

Патко посмотрел на меня и уголки губ мага поползли в стороны.

— Ты сейчас сказал Кависцу «нет». На его же языке. — Он покачал головой. — Растешь, Артур.

Не знаю почему, может, из-за нервов, а может, из-за дурацкой рожи отчаянного нелюбителя кулинарных экспериментов, но засмеялся я, пожалуй, громче, чем ситуация того заслуживала. Патко только хмыкнул.

К вечеру дымка начала все отчаяннее наливаться серым, а под ногами появилась знакомая спекшаяся корка. Наконец-то та самая прогалина, где еще позавчера мы ночевали втроем и где Патко выкопал пустой Нашмал. Проклятье, клянусь вам, мне тогда казалось, что прошло не два дня, а два года. Столько всего произошло…

Удивительно, насколько субъективным кажется время. Раньше моя жизнь буквально проносилась перед глазами и, порой, я мог ошибиться сколько времени прошло со знаменательного события. Неделя или месяц, но никак не два дня!

Освобожденные вышли на спекшуюся корку и разом замерли. Этта указала на опалину.

— Сюда водили, — сказала она… что-то другое, но суть заключалась именно в этом. — Не всех обратно.

Опять же, это лишь, так сказать, цимес ее речи. Но уж простите, что не стану приводить Унладский целиком. Нет, если вдруг захотите, то пожалуйста, но… мне лениво.

Если возвращаться к тому дню, то люди обходили круг по краю, укладывались спиной к центру, лицом в камыш, так, чтобы вмятина оставалась за спиной. Никто не захотел лечь внутрь. Я их понимал.

Поэтому туда лег именно я.

В самую вмятину, спиной в продавленную корку. Посох положил рядом, а новый трофейный нож держал под рукой. Он мне внушал некую толику спокойствия. Этта посмотрела на меня, покачала головой и ничего не сказала. Патко сел у края и тоже некоторое время молчал. Некоторое… а мог бы и снова до утра хранить верность тишине!

— Когда вернется луна, — прошептал он. — я спрошу у тебя, зачем ты лег в яму.

— А сейчас что мешает?

— Сейчас мне не интересно.

Я не понял, шутил он или нет. Контекст языка, в котором все формируется при помощи изменения слов, весьма трудно понять… если не понимать самих корней. Но в яму я лег не из храбрости, а потому, что мне было банально все равно, где лежать. Я настолько устал, что на собственном опыте узнал, что фраза «не чувствовать собственных ног» далеко не пустой образ.

Ночь, слава богу, прошла тихо. Я, правда, почти не спал, слушал торф под собой и ждал, что тот задышит, как в прошлый раз. Но торф сжалился, за что ему, конечно, спасибо. Иллюзорной луны над нами больше не висело, но даже так каждый шорох в камыше я встречал неизменно с посохом в руке.

А утром умер старик.

Тот самый, с седой щетиной, рассказывавший у костра про хозяина в платке. Когда Этта на рассвете обходила людей, он не ответил. Просто остыл за ночь и все дела.

— Истощение, — со знанием дела промычал Патко.

Этта закрыла ему глаза. Патко накрыл правой ладонью тыльную сторону левой, и кто-то рядом повторил за ним: «Боги встретят».

— Нести? — спросил я.

— Куда? — Патко даже не поднял головы. — В Крейг? Там таких хватает.

— Тогда что?

— Что сможем.

— Хоть так, — добавила Этта, когда старика оттащили к краю круга и завалили комьями спекшейся земли.

А я…

Я, разумеется, посмотрел на запястье.

Мана: 4(24)

Еще одна капелька, а вот число в скобках осталось неизменным! Оно не поменялось! Вы бы знали, какое облегчение на меня тогда накатило.

Человек умер в десяти шагах от меня, и ничего не изменилось. Я выдохнул. А потом до меня дошло, что я сделал. Пусть и преследуя цель не доказать свою смутную теорию, а опровергнуть, но первым делом я проверил Кавис. Человек, пусть и незнакомый, но живой, настоящий человек умер, а я первым делом полез смотреть, не прибавилось ли мне каких-то там цифр.

Я одернул рукав и вернулся к волокуше. Патко окликнул меня, когда я проходил мимо.

— Что? — слишком резко спросил я.

— Ты в порядке?

— Да… нет… не знаю.

— Понял.

Что именно понял маг, я не уточнял.

До кромки болота мы дошли к полудню.

Под ногами стало тверже, камыш поредел, а потом в лицо ударил ветер.

Свежий и щекотный, с запахом травы, а не тины. Я остановился посреди колонны как вкопанный, и идущий сзади ткнулся в меня и тихо выругался.

Этта обернулась:

— Что?

Я не ответил. Что-то заставило меня использовать магию.

Шепот отозвался верным псом, только и ждавшим нужной команды. В моем сознании мигом вспыхнули три десятка уставших пятен за спиной. А вот впереди, у самого края слышимости или видимости (кто поймет эту магию), разлилось много теплого и тяжелого. Постепенно они принимали очертания лошадей, окованных железом.

Метка под рукавом шевельнулась.

— Что? — повторила Этта, подошедшая ближе.

— Впереди, — я указал ладонью в сторону нашего движения. — Люди. Лошади. Много.

— Сколько?

— Два десятка. Или больше.

Она посмотрела туда, куда я показывал. Ее глаза различили лишь камыш, легкую дымку утреннего тумана и ничего кроме. Она снова обернулась ко мне, кажется, решив что-то проверить.

— Чьи?

Этого я не знал. Шепот лишь подсказывал наличие кого-то в округе, а не описывал с полным справочником информации и предъявлением документов.

Но я снова закрыл глаза и потянулся к оставшемуся эхо волшебства. Лошади кучно стояли у чего-то, где было тепло и, кажется, пахло мокрой соломой. Так, насколько я помнил, пах Крейг.

Но тут возникло что-то еще. Намного ближе, шагах в трехстах, правее нашей тропы, я различил кого-то в самом густом камыше. Три неподвижных пятна, стоявших поодаль и смотревших в сторону колонны. Я буквально ощущал на себе их взгляд так же, как чужие любопытствующие глаза на затылке в пустом вагоне метро.

Я вновь вернулся в реальность.

— Патко, — позвал я.

Он уже шел ко мне. По лицу, наверное, понял.

— Впереди конные, — сказал я ему. — Далеко. Два десятка. Стоят на привале. В Крейге.

Патко кивнул, будто ничего другого и не ждал, и задал единственный правильный вопрос:

— Строем или кучей?

Я вспомнил увиденное и не очень уверенно, но ответил:

— Строем, — и потратил несколько секунд, чтобы построить правильное числительное. Как бы это ни звучало, но скорей бы уже Патко меня снова проклял! — Стоят парами.

— Барон, — уверенно предположил Патко.

— Или Бретанор, — возразила стоявшая рядом Этта.

— Мы были бы уже мертвы, — отмахнулся Патко.

Опять же, это лишь краткая выжимка их весьма витиеватой пикировки. Так сказать, тезис смыслов, которые я уловил из тех слов, которые уже знал. И я бы, наверное, облегченно выдохнул и поддержал логику Патко, если бы не те трое. Я показал рукой вправо, в густой камыш, где по пояс в воде никто в здравом уме отдыхать и наслаждаться видами природы не станет.