Путешествие 2 (СИ), стр. 40

Я не мог отвести почти обезумевшего от нервов взгляда от бурых лап в полуметре от лица и старался не дышать, не думать и вообще не существовать. Лапы переступили с одной на другую. Ноздри шумно втянули воздух, раз, другой.

И тут из багрового устья ухнуло.

— Mah rakh!

Тень над нами замерла, коротко рыкнула в ответ и ушла на зов.

— Давай-давай, мега-псина, хозяин зовет, — одними губами промычал я.

Знать бы еще тогда, насколько я прав.

В устье второй пещеры мы входили по одному, попутно прижимаясь к левой стене. Первым делом я понял, что весь день ошибался насчет багрового света. Это были не костры и не горны, как в первой пещере.

Светили тигли. Три громадные каменные чаши висели под сводом на связках толстых, лохматых канатов. В недрах каменных громад ворочались угли. Не красные даже. Багровые до черноты, и от них по стенам ходили те самые отсветы, которые я снаружи принимал за отражение чьего-то очень большого костра.

А в глубине, за тиглями, обнаружился светящийся мерным изумрудным светом короб.

Хрусталь, или что-то очень похожее на хрусталь, поднимался от пола выше человеческого роста, гранями утопая в разводах копоти. Внутри его недр ровным болотным светом пылали десятка два огней. Дым от них, вопреки всем законам мироздания (кроме, видимо, местного) не поднимался вверх, как положено дыму. Вместо этого он клубился, сжимался и разжимался, порождая из себя смутные очертания чего-то пугающего.

Вот прошла вдоль грани лапа с перебором когтей, вот проступил и стек вниз обнаженный позвоночник, вот раскрылось что-то вроде пасти. Будто внутри кто-то очень старался собраться из дымного конструктора, но никак не мог.

Несмотря на внешний ужас антуража и самой ситуации в целом, я поймал себя на том, что стою и смотрю, разинув рот. Мне стоило некоторого усилия, чтобы отвести взгляд.

Пахло здесь все так же, как у плотины и в Крейге.

— Быстрее, — поторопил Патко.

Оружие нашлось у ближней стены, сваленное в общую кучу. Посох Патко, меч Ондо в ножнах, седельные сумки, а рядом, горкой, десятка два мутных кристаллов размером с орех. Но, увы, уже бесполезных. Нашмалы, высосанные досуха, валялись у хрустального короба, как скорлупа у кресла на веранде любителя семечек.

Патко, схватив посох, вдруг резко повернулся к тиглям. Вернее, не к ним самим, а к тому, что происходило чуть дальше.

Там, у дальней стены, двое унмаргов вели к коробу пленника. Мужчину в остатках рубахи, доведенного до состояния крайнего изнеможения, бросили внутрь хрусталя. Он закричал. Его полный ужаса вопль заметался под сводом, бился о хрусталь, но угли под ним разгорались лишь все ярче и ярче. Вскоре по телу несчастного тоже пополз зеленоватый отсвет.

Крик начал ломаться. Стал ниже и гуще, а в какой-то момент и вовсе перестал быть человеческим. То, что вылезло из короба по ту сторону тиглей, уже было чем-то иным. Обугленная плоть в подмигивающих пламенем трещинах, круглая пасть с огоньками вместо лица и… Да. Это были они. Те твари из Крейга. Их действительно создавали именно здесь.

Патко не сказал ни слова. Он лишь сжал посох так сильно, что у него побелели костяшки.

Меч я подал Ондо сам. И в ту секунду, когда ножны легли в его ладонь, у дальней стены все кончилось. Монстры увели создание в глубину следующих лазов, угли в коробе чуть потухли, а один из двоих унмаргов обернулся, чтобы отправиться за следующей жертвой.

И, разумеется, увидел нас.

Морда раскрылась для рева.

Ондо шагнул вперед и в сторону. Он коротко, без замаха, рубанул по канатам ближнего тигля. Раз. Второй. Лохматые связки лопнули, чаша гигантским раскаленным крабом поползла боком, зависла на последнем канате, и Ондо, зарычав от боли, снес и его.

Тигель рухнул вниз.

Угли выплеснуло широким веером, багровая волна прокатилась по камням, слизнула обоих унмаргов, плеснула их пылающие, вопящие тела на кучу хлама, на канаты второй чаши, и те сразу занялись. Второй тигель угрожающе задрожал, а жидкое пламя уже огибало груду и стремилось аккурат в нашу сторону.

Мы, уже без всякой утайки, выбежали прямо в пещеру кузни. Унмаргам, правда, уже было не до нас. После слившегося в едином порыве грохота из-за падения оставшихся тиглей, из узкого горлышка лаза хлынула огненная лавина. Она зацепила самых нерасторопных и понесла под уклон, опаляя оставшихся оранжевыми, голодными брызгами. Черный дым потянулся под свод, мигом затягивая пространство.

Начался хаос.

— Бегом! — Патко толкал меня в спину. — Клетки! Открывай клетки, все подряд!

Я задрал рубаху на лицо и связал за спиной. Знаю, что она должна быть мокрой, но… в тот момент я думал совсем о другом. А именно о том, что, открывая клетки, я лишь с сожалением смотрел на тех, кто уже никак не смог бы самостоятельно выбраться наружу, но не тянулся им на помощь. От этого мне должно было бы стать не по себе. Должно, но… не становилось.

Пожар за спиной ревел с яростью разбуженного медведя, заставляя унмаргов метаться между горнами и наковальнями. До нас им не было абсолютно никакого дела. Клетки же неустанно выплескивали наружу все новые группы людей. Они лезли наружу, падали, поднимали друг друга, и весь этот поток, шатаясь и воя, покатился к выходу.

— Ямы! — орал Ондо, стараясь перекрыть гвалт общей какофонии. — На тропе ямы! Держаться стены! Стены держаться!

Его никто не слушал.

Все же взяв себя в руки, я обогнал поток изнеможенных пленников у входа в лаз, встал у своей метки в виде трех косых черт, и начал хватать бегущих за плечи, за шиворот, за что попало, разворачивая вдоль стены, на кромку.

— Сюда! По краю! — кричал я им в обезумевшие лица. — Смотри под ноги! Только по краю!

Кто-то разворачивался. Кто-то нет. Позади, в дыму, глухо провернулся настил, и по лазу прокатился крик, почти сразу оборвавшийся в одной из ловушек. Потом еще один. И еще. В какой-то момент я перестал считать и просто работал руками, как регулировщик на самом страшном перекрестке в своей жизни.

Патко шел в потоке предпоследним, придерживая Ондо, а за их спинами из дыма вывалилась бурая туша. Обугленная и обезображенная, она уже занесла лапу для удара.

Думать было некогда. Я нырнул навстречу, скользнул ниже лапы, и всадил граельский тесак куда придется. Клинок вошел в пахнущее жженым мясом бедро монстра по самую рукоять. Тварь взревела, крутанулась, вырывая рукоять у меня из пальцев, и по лицу мне хлестнуло горячим. Чужая кровь залила мне глаза, забилась в рот, окропила губы. Соленая и мерзотная. А я уже видел, как чужие когти вот-вот вспорют мне живот.

Дальше мимо меня мелькнула тень и меч надрезал чужую глотку, заставляя башку твари завалиться назад, касаясь затылком спины между лопатками.

Дальше меня кто-то тащил. Кажется, Ондо, одной рукой, и это раненый, вот же стыдоба. Мимо меня мелькал лаз, черты на стенах, кромка, чужие спины впереди, багровый свет сзади, потом серый свет спереди, и, наконец, болото приняло нас всех в холодную воду по колено.

Я, наконец, отошел от шока, отер глаза и обернулся.

Из зева валил дым, из которого выскакивали унмарги. Я приготовился к самому короткому в истории последнему бою, нащупал пустоту на поясе вместо тесака и успел даже подумать что-то героическое. Посох еще, который чудом не выпустил во время постыдной эвакуации, схватил покрепче.

Зря готовился.

Монстры беспорядочно разбегались. Поодиночке, не глядя на нас, не глядя даже друг на друга, бурые туши тяжелыми прыжками уносились в топь, каждая в свою сторону. Без всякой прежней организации, они мчали как звери с лесного пожара, которым он по сути и являлся.

Через минуту у гряды остались только мы. Выжившие люди валялись в ряске, кто-то плакал, другие смеялись, но вот отличить одно от другого не представлялось возможным. А над горящей грядой сиял небесным рубином совершенно бессовестный закат, и меня замутило от того, каким красивым он себе позволял быть.