Путешествие 2 (СИ), стр. 26

За спиной хрустнула веточка. Итка Грит, с миской в руках, стояла в трех шагах от костра, но садиться не спешила. Просто стояла и слушала. Сколько именно по времени — вопрос открытый.

— Так вот за что, — медленно протянул я. — Чистка магов драконьей крови. Вот за что вырезали таких, как я. За его кровь.

— Нет, — Патко качнул головой сразу, без раздумий. — Не сходится, Артур. Драконьи маги сражались против него. На них та война, по большому счету, и держалась. Без них Боршахеса бы не остановили. После победы их чтили, как никого другого. «Dagrodae ihas tuerae» — это часть хвалебной оды, понимаешь? Ее пели победителям. И пели еще очень, очень долго. А Чистка пришла потом, спустя… — он пошевелил пальцами, пересчитывая века, а потом бросил это занятие. — Сильно позже. Была бы причина в крови Боршахеса, их вырезали бы сразу после войны. А не через столько поколений.

— Тогда за что?

— Как я тебе говорил уже под сотню раз — да, проклятье, не знаю я! Знал бы, уже сказал бы, лишь бы отстал с одинаковыми вопросами. Думаешь, что, если спросишь еще столько же раз, у меня новая информация появится?

Я поднял глаза и посмотрел через костер на Итку. Не специально. Само как-то вышло.

Она выдержала мой взгляд ровно секунду. Потом развернулась и ушла к головным кострам, так и не притронувшись к каше.

— Не лезь к ней, — тихо посоветовал Патко. — Лучше не надо.

— Я и не собирался.

— Ты не умеешь врать, Артур. Я вижу, что собирался.

Той ночью я долго лежал на телеге, глядя на чужие звезды, и пытался уложить все в голове. Самое страшное имя этого мира обладало той же силой, что текла у меня под татуировкой. И самое неприятное заключалось даже не в этом. А в том, что единственный человек в радиусе бесконечности, помноженной на целый мир, знавший, за что на самом деле вырезали драконьих магов и почему мне угрожала опасность в лице Хранителей, ехал в полусотне шагов от меня.

И молчал.

Утро второго дня началось с привычной проверки.

Мана: 14(17)

Без изменений. Хоть что-то в этом мире вело себя предсказуемо… в своей тотальной, абсолютной непредсказуемости.

Дорога полезла из долины вверх, петляя между холмами, и с каждым поворотом Патко вел себя все страннее. Он перестал дремать. Сидел, вытянув шею, и цеплялся взглядом за каждую гряду.

— Ты здесь бывал, — догадался я.

— Хуже, — процедил Патко, не оборачиваясь. — Я здесь родился.

Скрипнула ось. Я подождал продолжения и, так и не дождавшись, толкнул его локтем.

— Серьезно? Прямо здесь?

— Два дня пути к закату отсюда, — он неопределенно махнул рукой на холмы. — Маленькая деревня в семь дворов. Такая дыра, что даже сборщик податей приезжал через раз.

— В восемь, — раздалось сбоку.

Итка подъехала так тихо, что я вздрогнул. В седле она держалась, как влитая, и тоже смотрела не на нас, а на ту же гряду.

— Восемь дворов, Пати. Шесть осталось после твоей первой зимы. Ты не можешь этого помнить.

— Не могу, — легко согласился Патко. И пояснил мне и без того очевидный факт. — Итка старше.

— Погодите, — я перевел взгляд с одного на другую. — Вы что… крестьяне?

— А ты думал, я потомственный придворный маг? — фыркнул Патко. — Беднее нашей семьи в округе были только соседи, и то потому, что их самих было больше. Кавис, Артур, не спрашивает, где ему проснуться. И когда — тоже не особо. Он вообще редко у кого просыпается сразу, при рождении. У Итки метка проявилась на двенадцатую зиму. У меня еще позже. За ней приехали из Башни через полгода. За мной, собственно, тоже, когда пришло время.

— А родители?

Патко ответил не сразу.

— Родители остались в деревне, — сказал он наконец. — Носителей Башня-то забирает, а тех, кто их родил… кому в Башне нужны простые смертные? Мы, разумеется, присылали им монеты. Даже собирались перевезти их в Набунар, когда встанем на ноги. Не успели.

— Нашествие, — произнесла Итка мертвым голосом. — Тварей в тот год вышло из Бесконечного Леса столько, что баронская дружина три недели не вылезала из седел. Жаль только, что до нашей деревни она не успела. Мать не добежала до погреба. Отца вообще не нашли.

— Итка… — тихо сказал Патко.

— Что — Итка? Он спросил. Я ответила, — она наконец посмотрела на брата и резко перевела взгляд на меня. — Отродья Боршахеса, Артур. Те самые, про которых ты вчера с таким восторженным лицом слушал. Так что когда будешь в следующий раз спрашивать про клятву, — мне на мгновение показалось, что еще немного, и она плюнет мне в лицо. — вспомни, что для некоторых это не просто строчки.

Она уже разворачивала лошадь, когда вдруг задержалась. Посмотрела на мою щеку, на кривую корку от скулы к уху. Лечить ее Патко все так же отказывался чисто из принципа. Итка порылась в седельной сумке и бросила мне на колени жестянку размером с ладонь.

— Мажь два раза в день, — обронила она через плечо. — И не воображай лишнего. Брат не выносит вида гноя.

И ускакала в голову колонны.

Я повертел жестянку. Внутри оказалась вязкая мазь, пахнущая хвоей и чем-то горьким. Я аккуратно намазал щеку, хотя, по правде, рана и без того затягивалась подозрительно бодро для свежего пореза. Кавис, все же, действительно что-то делал с моей регенерацией.

— Она к тебе не потеплела, — прокомментировал Патко, не открывая глаз. — Если ты вдруг решил обрадоваться.

— Я заметил.

— Но жестянку не выбрасывай. Это ее собственный сбор. На рынке она за него дерет, как за лекарство от смерти.

К вечеру дорога вытолкала колонну на гребень, и мир распахнулся во всю ширь. Позади, в наплывающих сумерках, долина куталась в закат. Ручьи вспыхивали медью, разбегаясь по темнеющей зелени, как трещины по остывающей лаве. Впереди волнами вдаль убегали холмы, а над дальними уже поднимались редкие дымки деревень. А игривый ветер бежал следом за птицами, клином утягивавшими ночь куда-то на запад.

— Дней пять еще, — Патко зевнул и кивнул на горизонт. — Если дожди не начнутся. И если твоя телега не развалится.

— Моя телега?

— Твоя, чья же еще. Я в ней исключительно из солидарности. Если развалится и не сможешь удержаться в седле, пойдешь с солдатами пешком.

Я посмотрел на него и махнул рукой. Мне, признаться, было хорошо. Вот честно. Просто, по-человечески хорошо: сытый, живой, в тепле, с горой вопросов, но без единой твари на горизонте. Наверное, стоило сразу насторожиться. Подобные ощущения даже на Земле, обычно, особенно в моей жизни, не предвещали ничего путного.

Вскоре я услышал дробный стук копыт.

Снизу, с тракта, нас догонял одиночный всадник. Лошадь под ним, вся в темных пятнах пота, уже едва дышала, а сам он еще издали вскинул над головой что-то блеснувшее. Жетон или нечто подобное.

Колонна, без лишних команд и криков, мгновенно перестроилась. Дозорные стянулись к барону, фланги развернулись наружу, а между телегой и открытым склоном как-то само собой оказалось трое всадников в кольчугах и с длинными копьями. Именно по этой молчаливой слаженности, а вовсе не по взмыленной лошади, я и понял, что происходит нечто за пределами дорожной рутины.

Посыльного пропустили к барону. Тот выслушал несколько слов, принял бумагу, сломал печать и вчитался в послание. На все ушло, может, полминуты.

Лица барона Зогарсо я толком не видел, расстояние и сумерки съедали детали. Но я заметил, как он медленно, слишком аккуратно сложил бумагу по старым сгибам. И как потом неподвижно сидел несколько секунд, глядя куда-то сквозь темнеющие холмы.

Потом он негромко сказал что-то Итке. Та выпрямилась в седле и, кажется, окаменела.

— Патко, — шепотом позвал я. — Что происходит?

Маг не ответил. Но по одному его печальному виду я понял главное.

Выспаться в замке нам не дадут.

Глава 29

Даже лучше

За пять дней дороги, отойдя от сотрясения и решив все же освоить премудрость перемещения на лошади, я выяснил про верховую езду главное. Это не столько про лошадь, сколько, в определенной степени, про самолюбие. А еще про металлический зад и стальные мышцы спины.