Путешествие 2 (СИ), стр. 24

— Что… — голос сел окончательно, и я начал заново. — Что положено по закону?

— Я подскажу, мальчик. По нашим законам, — барон, в какой-то степени, проявил участие… насколько медведь может проявить участие к маленькому зайцу. — За все, что они совершили и хотели совершить, их всех следует казнить. Дома сжечь, а цветы Арлота растоптать.

Он замолчал. Не давил, и не смотрел испытующе. Просто ждал.

Казнить всех. Женщину с ребенком. Кузнеца. Детей у колодца. За то, что их староста оказался жадной мразью, а они промолчали. Я почувствовал, как у меня мелко, противно дрожат колени, и заговорил быстрее, чем успел подумать:

— Господин Барон… ваша милость… виноват только староста. Он один все придумал и все устроил. Он и те, кто нас бил и держал взаперти. Пусть судят их, а осталь…

Барон поднял ладонь.

Я до сих пор иногда вижу этот жест. Такой короткий и такой… ну, знаете… таким смахивают крошку со стола. Четыре копья одновременно вонзились в податливую плоть. Старосту безвольной мухой пригвоздило к столбу; трое на коленях, дернувшись в жуткой агонии, повалились в пыль, и… и… все это заняло меньше времени, чем мне понадобилось, чтобы я успел еще раз вдохнуть.

Никто из воинов не замахивался напоказ, не выкрикивал команд. Они просто их убили и тут же вернулись обратно на свои посты.

А над полем все так же висела тишина. Только где-то в рядах тонко, коротко вскрикнула женщина и тут же зажала себе рот.

— Селение виновно в молчании перед лицом несправедливого самосуда, — произнес барон, с презрением глядя на лежавшие перед ним ряды. — За молчание слабые духом и сердцем заплатят податью и работой на восстановлении русел ручьев и рек. Кузнец будет награжден за отвагу, и ему пожалуют место ученика при замке, — он повернулся к клетке. — Дочь преступника, которая без принуждения и давления, по собственной воле надевала Илмал на руки господина Патко и господина Артура, а также травила господина Патко отваром с пылью Илмала, отдать солдатам. Они устали и…

Мона не могла слышать с такого расстояния слов барона, но прекрасно поняла его очередной жест. Она вжалась в прутья и тонко, по-щенячьи, заскулила, и от этого звука у меня внутри что-то оборвалось.

— Не надо, — прошептал я.

Барон впервые посмотрел мне прямо в глаза. Вблизи шрам у него выглядел еще более уродливым, чем издали.

Короткое мгновение барон молчал, а по тому, как ликует Итка и как бледнеет Патко, я понял, что совершил глупость. Я, о боже, перебил барона! Местного феодала и дворянина!

В тот момент я уже прикидывал, как быстро я окажусь рядом со старостой и…

— Хорошо, — внезапно сказал он после затянувшейся паузы. — Но это твое решение, мальчик. И если твое милосердное сердце того желает, то теперь она твоя. Ее жизнь. Ее поступки. Ее вина. Все твое. У ее решений были последствия. Теперь они есть и у твоих. Каждый ее грех — это твой грех.

Я не очень понял, на что подписываюсь. Если честно, я вообще ничего в тот момент не понимал, кроме того, что скулеж за прутьями должен был прекратиться.

— Д-да… к-конечно… ваша милость…

— Забирайте свое имущество, господин Артур, — барон уже отворачивался. — Выезжаем в замок до полудня.

Он пошел вдоль рядов, негромко бросая распоряжения, и воины с лету подхватывали их на полуслове. Патко смотрел ему в спину без обычной своей ухмылки, с легкой ноткой испуга и, кажется, с безмерным уважением. На моей памяти барон Зогарсо вообще был первым, кому Патко оказывал такие почести.

А потом я пошел к клетке.

Не знаю, что я собирался делать. Наверное, выпустить ее, отдать ей одеяло, сказать что-нибудь человеческое, чего тому утру катастрофически не хватало. Засов оказался совсем легкий, да и смысл было делать другой, если тут столько солдат. Я отвел его, присел на корточки у входа и тихо прошептал:

— Тихо, тихо. Все. Тебя никто не тронет. Я не хотел… твоего отца, я…

Она подняла голову.

И я увидел ее глаза. В них не было ни страха, ни мольбы, вообще ничего из того, к чему я готовился. Только сухое, выжженное дотла горе и поверх него уже принятое решение. Такое же простое, как засов.

Рука метнулась к волосам. Кое-как заколотые пряди рассыпались, и в кулаке у нее блеснула длинная стальная спица.

Дальше все заняло, наверное, пару мгновений. Не издав ни звука, она выгнулась всем телом и прыгнула в мою сторону, целя спицей в глаз. Я успел вскинуть руку, и висок обожгло, будто по нему чиркнули раскаленной проволокой. Чуть отклоненное в сторону острие вспороло щеку от скулы к уху. Мы повалились назад, в пыль, и она замахнулась еще раз…

Она не успела. Один за другим, прямо надо мной, прозвучали два коротких мокрых толчка, и все ее почти невесомое тело разом отяжелело и осело на меня.

Я слышал, как последние несколько раз ударило ее сердце, прежде чем навсегда смолкнуть.

Я лежал на спине, придавленный, и чувствовал, как по моей шее и груди растекается чужое тепло. Много тепла. Солдаты выдернули копья, кто-то деловито оттащил ее за плечи в сторону, и на меня вновь уставилось высокое, такое яркое, такое ясное, такое красивое и такое… чужое небо.

Вскоре его заслонил Патко.

Он стоял и смотрел на меня сверху вниз. Без ухмылки и без жалости, скорее с усталостью.

— Этот урок, Артур, — произнес он наконец. — ты будешь повторять столько, сколько потребуется. Пока не запомнишь. Любой, кто не заслужил твоего доверия годами верности, твой враг.

Он присел, двумя пальцами повернул мою голову и быстро глянул на распоротую щеку.

— Ничего опасного. Если само не зарастет, то лечить не стану, даже не проси. Может, хоть так уяснишь…

Вставать не помог. Пошел к лошадям, на ходу что-то говоря сестре, своим обычным, будничным голосом, будто ничего особенного и не произошло.

Я остался лежать в луже чужой крови.

Надо мной сияло лазурью небо, вокруг меня была площадь с рядами связанных людей, впереди нас вновь ждала дорога, и где-то очень далеко, за морем, ждал город Набунар, с его Башней Древних.

На холме стоял барон и смотрел на меня… не так, как Патко. Почему-то в его глазах я увидел что-то, напоминающее… наверное… тепло? Да, лучше всего подойдет именно это слово.

Вот только я совсем не был уверен, что то чувство, котороея́испытывал, все еще можно было назвать чем-то хотя бы отдаленно похожим.

Глава 28

Скрип телеги

Выяснилось, что за двадцать три года жизни я освоил массу бесполезных навыков, от слепой печати до сборки кальяна на скорость, но ни один из них не помогал удержаться на лошади.

— Ногу в стремя, господин, — терпеливо повторил солдат, придерживавший смирную кобылу мышиного цвета. — Ногу. В стремя.

— Она шевелится, — сообщил я.

— Она лошадь.

— Аргумент, — признал я и полез снова.

— Спину ровнее, господин.

— Поверь, дружище, спина — это единственное, что у меня сегодня ровное.

С третьей попытки я даже оказался в седле. Продержался там секунды четыре, ровно до того момента, как кобыла переступила с ноги на ногу, и сполз обратно, вцепившись в гриву так, что животное обиженно всхрапнуло. Сотрясение, свежая полоса на горле и распоротая щека дружно проголосовали против конного спорта. Клинт Иствуд из меня получался примерно такой же, как балерина из строительного крана.

Где-то в голове колонны, я разве что не затылком это ощущал, за представлением наблюдала Итка Грит.

— В телегу его, — прозвучало с той стороны. — Пока он не переломал ноги имуществу господина барона.

— Это мысль, — с подозрительной готовностью согласился Патко. — Я с ним.

Так и вышло, что в замок барона Зогарсо я отправился не верхом, весь в белом, волосы назад и чтобы плащ еще развевался, а на обозной телеге, зажатый между мешками с овсом и свернутым шатром. На козлах сидел тот самый кузнец, награжденный местом ученика при замке. За первые полдня он произнес слова три, каждое из которых относилось к погоде. Меня это более чем устраивало.