Путешествие 2 (СИ), стр. 20

Староста остановился и обернулся, и на его круглом лице проступило что-то похожее на сытое удовлетворение.

— Aenalu, kavu, oa taerae ihas haenae, — произнес он с удовольствием лектора, заводящего свою любимую тему. — uti graestaeioren ihas uti naekornaegaeni, il unae hentu oa kenano.

Aenalu — слушай.

Uti… graestaeioren… naekornaegaeni.

Дар. Лучший. Без платы.

Легко догадаться, что он рассказывал мне, только очень многословно, что лучшая работа та, которая сделана бесплатно. С точки зрения нанимателя, конечно. Он еще и улыбнулся, довольный формулировкой.

Мироед с погоста, изобретатель афоризмов — не иначе.

— Valto suenaeraus haaohon olas, — продолжил он, показав мне растопыренную пятерню, и неспешно загнул три пальца. — ruan sueho utial naerohon ef, il oa sueho in ihanon enamo suenaerau.

Valto. Sueho.

Пятеро. Двое.

Числа я понимал без словаря, пальцы изрядно помогали. Хвост фразы я тоже немного разобрал: in enamo suenaerau.

Не наши люди.

— Il kual, dagnu man, kual ihanon naeko enamo suenaerau aenta? — он наклонился к самым прутьям. — Kual Gurm? Kual Sauk? Kual Tiel ue?

Kual. Kual. Kual.

Производное от местонахождения.

Что-то вроде, если вольно адаптировать на русский язык, то…

Где. Где. Где.

Это понятие я выучил еще в лагере, а имена я понял бы на любом языке. И вот тут я впервые увидел в его глазах что-то, кроме холодного расчета. Что-то липкое и очень нехорошее.

Дальше он едва ли не срывался на хрип, и я тонул в его беглом полете мысли, выхватывая знакомые обломки. «Inagraestae» — проклятие, «tiesa», «aelosa» — смерть. Но староста, заметив мое лицо, смилостивился и медленно повторил.

— Ma kenana taeraet, kavu kenai tiesat inagraestohen, taemaen kornaegaenat kuraenu, — палец уперся в меня. — il daemen kenai aelosat utohen enamo suenaeraun, taemaen naeuen saengoho.

Проклятье… если он не ломал комедию перед своими людьми, а действительно так думал, то ничего приятного в этом все равно не было.

Tiesat inagraestohen.

Вы — воду — прокляли.

Aelosat utohen.

Дали — смерть.

Naeuen.

Чтобы никто…

Видимо, дальше шло про не увидел или нечто в данном виде. Складно у него выходило. Ловко он это придумал. Я даже не заметил сразу. И это вообще нисколько не отсылка к мему. Патко ведь был уверен, что староста нас хотел обмануть. Но кто мог подумать, что именно таким образом!

— In taerae! — я едва не задохнулся. — Неправда! Suegren! Там был suegren, Злой Дух, он…

— Kavu… — начал староста скучающим тоном.

— Да дослушай ты! — рявкнул я так, что сам удивился.

Он, как ни странно, замолчал. Наверное, от новизны ощущений. Вряд ли связанные люди в его темнице часто огрызаются.

Я собрал в кучу все свои спряжения, все роды и падежи и, глядя ему в глаза, слепил самую важную фразу в своей карьере переводчика:

— Suegren, nuoai, in aelosoho. Дух, тупая ты, жадная, заплывшая жиром башка, может быть, не умер. Понимаешь? Его вода вниз по течению унесла и я хрен знает, убила ли она его! Может, он у вас этой ночью из колодца выпрыгнет! Šeflokae vaerae. В деревне сейчас опасно. Понимаешь? Он может прийти сюда. И на тебя мне срать. Пусть хоть анально зондирует тебя. Но тут дети! Они-то при чем?

Секунду мне казалось, что у меня получилось. Староста слушал, склонив голову, и даже мужики за его спиной притихли. А потом он рассмеялся. Обстоятельно, с удовольствием, аж колыхаясь всем своим немалым животом.

— Intaerae, kavu, intaerae, — он покачал пальцем, как метрономом. — Kavu vaehen dagnano intaeraet, haka so naelmano esae aelosat, il oa unae hentu kenano.

Intaerae… vaehen…

Ложь… всегда…

Naelmano — боится.

Кто боится?.. А. Я. Маг всегда врет, когда боится своей смерти. Ну это я развернул чисто ради закрепления материала.

— Я не вру! — я приподнялся на локте, и подпол качнулся вместе со мной. — Ты не понимаешь. Его смыло вниз. К вам.

— Kaerver Zogarso naeroto ola raelil, — вместо ответа сообщил он и мечтательно, со вкусом, закатил глаза, — il ma dagnota son emae taeraet, il so utoto man muel, kuae ma kuraenoha kavunit.

Kaerver Zogarso… naeroto… raelil.

Барон. Приедет. Днем. Дальше снова какие-то осколки отдельных смыслов. «Моя правда», «даст земля», «я изловил магов». Но мне и этого было достаточно.

— Ты собираешься… — я смотрел ему в глаза и не видел там ничего, кроме жадности и чувства собственной исключительности. — Ты собираешься выставить нас виноватыми.

Староста, разумеется, моего языка не понял, но интонацию оценил и охотно все еще раз объяснил, попутно тыча пальцем то в меня, то в Патко. В его мировоззрении, в которое он, возможно, даже верил, Кависцы прокляли реку, чтобы заработать монет, а свидетелей убили — вот никто и не вернулся. А он, скромный староста, злодеев-то изловил.

По мечтательной ухмылке легко угадывалось и продолжение сей занимательной байки. За такую сказку барон, глядишь, и землей пожалует. С парой крестьян в комплекте.

— А если дух живой? — спросил я тихо, попутно добавляя слова на Унладе. — Если он придет, пока вы тут ярмарку из казни устраиваете?

Староста пожал плечами и улыбнулся шире.

Тут и слов не требовалось. Если тварь жива — история выйдет еще лучше. Проклятие Кависцы так и не сняли, чтобы вытянуть еще монет, но злодеи превентивно наказаны, так что барону осталось только разобраться с нюансами. Проигрышных финалов данного фарса у него не было. У него. Не у деревни.

Оставался последний шанс.

— Kornaegaena, — простонал я, борясь с очередным рвотным позывом. — Плата. Забери. Всю. Utua… нет, не так. Taeka utoham kornaegaenat kan. Мы отдаем плату тебе. И уходим. Haau. Совсем. Ты нас не видел, мы тебя тоже.

Он задумался. Секунды, эдак, на три.

— In, — сказал он почти ласково.

— Почему? Kuar⁈

— Kenai kenanen muel, kavu, muel taeraes, — староста постучал себя пальцем по виску. Очередной универсальный жест. — il hentu, kuaro kenano muel, dagnano vaehen. Ruan aelosu in dagnano.

Kenanen… muel…

Вы знаете много.

Ruan aelosu in dagnano.

А мертвец — не говорит.

Логичный ублюдок. Как там в одном фильме говорилось? Свидетели с деньгами — это все еще свидетели. А вот свидетели на веревке — всего лишь экспонаты.

— Daemen, haka luraena naerato, — подытожил он уже от лестницы, ткнув пальцем сначала в Патко, потом в меня. — kenai souhoten ekenae aelosat, il unae hentu šeflokael oa saengoto.

Haka luraena naerato…

Когда придет утро.

Ekenae aelosat.

Вашу смерть.

Там еще было что-то про «получить» и «каждый». Видимо, он говорил, что мы получим по заслугам, а каждый в деревне сможет увидеть нашу смерть. Это если дословно. Смысл, наверняка, заключался в чуть другом.

Дверь наверху стукнула и засов с утробным грохотом вернулся обратно на скобы.

Я полежал, глядя в потолочные доски. А потом засмеялся — тихо, чтобы еще сильнее не тревожить сотрясение, но вполне искренне.

— Поздравляю, Штейн, — простонал я в потолок. — Полтора месяца зубрежки, три времени, шесть падежей. И первый монолог, который ты вполне даже сносно понял, — твой собственный смертный приговор. Профессора бы тобой гордились.

За решеткой сухо и рвано дышал Патко.

Я потерял счет времени. Наверное, в какой-то момент наступила ночь. Не могла не наступить. Бормотание Патко внезапно оформилось в слова, заставив меня вздрогнуть из-за узнавания:

— Naskux… nelaeoren… Boršahes…

— Тихо, тихо, — насколько пустили веревки, я подполз к прутьям. — Нет тут никакого Боршахеса. Тут только один жадный мужик с дрыном. Но мы еще не отчаиваемся, дружище. Что-то придумаем… Да, что-то придумаем.

— Artuae… — выдохнул он. И снова провалился в свое рваное, сухое бормотание.