Путешествие 2 (СИ), стр. 19

Готовил я по методу Патко. Плоский камень бросил в угли, нагрел и только потом положил на него рыбу. Разве что в этот раз мстительно натер тушки солью и присыпал остатками того самого перца, который старик в свое время отверг.

— А вот нечего было, — объяснил я ему через костер. — Кто без сознания, тот жрет, что ему положат.

Дальше пошла процедура, которую я, наверное, немного сокращу и не стану описывать во всех красках. Я разжевывал горячее мясо до состояния кашицы и по чуть-чуть закладывал ему за щеку, придерживая голову. Глотал он сам, на границе рефлексов. А на перченых кусках его серое лицо каждый раз корчилось в мученической гримасе.

— Нет, вы посмотрите на него, — я даже засмеялся. — Без сознания. В бреду. Хрен знает, жив или полумертв, а кулинарные эксперименты все равно не одобряет. Патко, ты безнадежен.

Я поймал себя на том, что готов кормить его перцем трижды в день. Не из вредности. Просто пока он корчил рожи, я не оставлял надежды, что еще не все потеряно и где-то там, внутри, все еще остался единственный человек в этом мире, который…

Я вздохнул.

Так мы и шли. Шум реки и ручьев, пойманная рыба на ужин, ну и порой удивительно странные птицы, пролетавшие над нами. Клянусь, у одной из них за спиной реял пушистый, почти кошачий хвост!

Плечи под жгутами стерлись до мозолей, но ожог чесался и заживал с подозрительной скоростью, к которой я уже почти привык. И, о чудо, на восьмой день из-за гребня показался частокол Малого Керса.

В прошлый раз я вползал в эту деревню босым, голодным огородным пугалом. Теперь подходил на своих ногах, сытый, отмытый и даже, страшно сказать, с некоторым подобием плана. Почти месяц зубрежки, десятки исчирканных листов — уж объяснить старосте, что случилось у плотины, я как-нибудь смогу. Медленно, скорее всего, крайне коряво, безусловно с нелепыми ошибками, но смогу.

— Готовься, — сказал я Патко через плечо. — Сейчас будешь гордиться учеником.

— Э-э-эй! — заорал я, подойдя, и замахал свободной рукой. — Tiesa! Tiesa naeraho ef! Вода вернулась!

Над частоколом мелькнула голова, что-то крикнула внутрь, и створки, тяжело заскрипев, поползли в стороны. За ними уже собирались люди. Староста в добротной безрукавке, кузнец, еще трое или четверо мужиков.

Внутри у меня развязался какой-то узел, о существовании которого я до этого момента и не подозревал. Дошли. Живые. Сейчас будет крыша, лежанка для Патко и, если местные боги не окончательно махнули на меня рукой, что-нибудь горячее и, молю, без плавников!

Я шагнул в ворота и открыл рот для приветствия.

И тут же клятый узел завязался обратно.

Не знаю, что меня напрягло. Может, то, что никто не двинулся навстречу, хотя у меня на спине висел их спаситель. Может, то, что мужики стояли не кучей, а широкой дугой. А может, просто скрипнул под чьей-то ногой песок. Скрипнул сзади. И слишком близко от меня.

Я начал оборачиваться.

Успел увидеть замах, серую жердь и чье-то сосредоточенное, совершенно не злое лицо.

А потом мир хрустнул и погас.

Возвращение в сознание началось с запаха сырой земли и старых досок. Мой оптимистичный мозг даже успел нарисовать погреб, лежанку и заботливых селян, прежде чем подключились остальные системы. Руки были связаны за спиной, ноги тоже, лоб раскалился и пульсировал так, будто под кожей методично забивали гвозди.

Я попробовал сесть, и меня немедленно вырвало.

К чести хозяев, ведро стояло рядом. Поставленное с той хозяйственной предусмотрительностью, от которой делалось только гаже. Будто меня сюда не бросили впопыхах, а положили согласно своему извращенному плану.

— Замечательно, — прохрипел я, отдышавшись. — Пять звезд этому сервису. Отдельное спасибо за ведро.

Мир качался и двоился. Я понимал, что словил сотрясение, и не из легких. Я миллиметрами, как те самые черви, которыми приманивал рыб, устроился спиной к стене и заставил глаза сфокусироваться. Меня окружал низкий подпол, с масляной плошкой в нише, только вместо привычной картошки от пола до потолка оказались вбиты кованые прутья со створкой на петлях. За ними тянулся земляной коридорчик, и по ту его сторону, за второй такой же решеткой, на полу валялся Патко.

Я пригляделся и с облегчением выдохнул. Живой. Грудь мерно поднималась и опускалась, с губ слетало сухое, рваное бормотание. Живой, но все еще в бреду.

— Патко, — позвал я. — Эй. Патко!

Бормотание не прекратилось.

— Ладно, — подмигнул я прутьям. — Спишем на плохую слышимость.

Значит, тюрьма. Пусть и крайне убогая, построенная явно для пьяных дебоширов или еще ради каких целей, но в любом случае весьма неприятная. Одно радовало. Раз меня связали, значит, боялись. Раз боялись, то понимали, чего именно. Действовать следовало быстро. Я закрыл глаза, нащупал внутри знакомое ощущение и потянулся к Кавису.

Левую руку едва ли не сожгло.

По запястью, там, где начиналась вязь, полоснуло такой концентрированной белой болью, будто на кожу плеснули расплавленным металлом, и последнее, что я успел, — это удивиться, что боль может быть настолько пронзительной.

Темнота.

Дубль два.

В себя я пришел в той же позе, только плошка догорела до синего огонька. Рука ныла глубокой, тупой болью. Извернувшись, я рассмотрел причину. На левом запястье, поверх самого начала вязи, обнаружился глухой металлический обруч без замка и шва, отливающий мягким переливчатым блеском, как внутренняя сторона ракушки. Перламутр, только холодный и какой-то… неправильный, что ли. Я на пробу потянулся к метке. Обруч отозвался мгновенно, не болью даже, а ее обещанием, стеганув меня горячей волной от запястья к локтю.

Я отдернулся, как от плиты.

Мана: 10(16)

Десять капель. Целое состояние по моим меркам, только все оно, возвращаясь в памяти к недавним дням, находилось по ту сторону рукотворной плотины.

— Ну конечно, — сплюнул я в сторону. — Конечно, у вас есть штука против магов… Как, блядь, охренительно удобно.

Наверху стукнула дверь, и в коридорчик спустился староста с двумя мужиками. У одного в руках покачивалась плошка, у второго знакомый мне уже дрын. Староста остановился у решетки и какое-то время рассматривал меня, попутно сцепив руки на животе. По-хозяйски смотрел, засранец. Будто скотину осматривал какую-то.

— Tiesa naeraho ef etaekae šeflokaen, il šeflokae aenta suelano, il oa ihano vela, kavu, — сказал он наконец, и удовлетворенно кивнул сам себе.

Из всего его словесного поноса я выхватывал только знакомые мне слова.

Вода. Вернулась. Пьет. Хорошо. И на одну глупую секунду во мне шевельнулась надежда.

— Ruan kavuni ihanon nelaeo, — староста поднял толстый палец, и надежда тут же собрала манатки и свалила куда подальше. — kuae sono vaehen volvanon kornaegaenat, il volvanon muel, il in hulmaetanon, hioka suenaerau kornaegaenano.

Kavuni… nelaeo.

Маги плюс плохо.

Volvanon… kornaegaenat… muel.

Хотят. Плату. Много.

Vaehen. Всегда.

Остальное я не понял, но вроде как и не требовалось.

— Il unae kavu haenaiano kenu esi aeloi, kuamo unae huenaliu kenano esi aeloi šeflokael.

Kavu… kenu… aeloi.

Маг. Знать. Место.

Что-то притяжательное с использованием служебных оборотов речи. Фразу такой конструкции мы с Патко разбирали, только там речь шла о ложке и миске.

А потом староста неторопливо снял с пояса ключ, отпер решетку Патко, вошел и ударил лежащего старика ногой в живот. Затем еще и еще.

— Стой! — я рванулся вперед, насколько пускали веревки, и рухнул на бок. — Не тронь его!

А он все бил и бил. Патко хрипел, не просыпаясь. В какой-то момент на губах у него лопнул темный пузырь.

— Taeka utoham tiesat! — заорал я на ломаном Унладе. — Tiesa naeraho ef! Мы вернули вам воду! Мы все сделали, как и договаривались. Слышишь ты, мразота!