Наследник $$$ уровня VIII (СИ), стр. 4

Сейчас они в срочном порядке пытались заработать очки. Было бы удобно уже завтра выйти с новостью, что «Идеальные незнакомцы» становятся участниками премии Моралес. Затем обильное внимание прессы, небольшие кулуарные переговоры, крошечные упоминания и через неделю никто и не вспомнит о голословном обвинении.

Сейчас иначе. Если они соберутся опровергнуть собственные слова, это будет оправданием, а не заявлением. Как ни крути.

Именно поэтому он так безропотно соглашался на каждое условие, а я сидел и копал, пока не докопался до дна. Они показали свою слабость, трон пошатнулся, король лежит лицом вниз с кинжалом в толстом брюхе.

Поняв, насколько легко можно продавить Монтальво, я успокоился. Они нам уже не конкуренты и уж точно не потолок к которому нужно стремиться.

Некоторое время мы ехали молча. Машина медленно продвигалась по вечерней Фаворе, то и дело останавливаясь в потоке, а я продолжал прокручивать услышанное на встрече. Вокруг премии Моралеса существовала целая система отношений, которую раньше я видел только снаружи. Чем глубже туда заглядывал, тем больше она напоминала не просто ежегодную раздачу красивых статуэток.

— Объясни мне устройство премии, — попросил я. — Почему она вообще настолько важна? Только кратко.

Максимо тяжело вздохнул.

— В двух словах такое не расскажешь.

— А ты попробуй. Вдруг случится чудо.

Он посмотрел на меня, понял, что я не шучу, и задумался.

Мне его объяснения нужны были постольку-постольку, в целом я все понял. Хотелось выпасть из диалога и разложить мысли по полочкам, чтобы кто-то проговаривал это на фоне.

— Сама премия — чистый маркетинг. Бренд. Интересное начинается после. Пометка «номинант премии Моралеса» или, тем более, «победитель премии Моралеса» уже сама по себе способна дать процентов тридцать к продаже билетов. Иногда больше, если фильм удачный и прокатчики правильно это используют.

Максимо замолчал, подбирая формулировку. Судя по выражению лица, обещанными двумя словами мы уже точно не ограничимся.

— Для актёра номинация, а особенно победа, резко повышает рыночную стоимость. Его проще продавать студии, имя легче ставить на постер, под него охотнее дают деньги, фильм проще толкать зарубежным дистрибьюторам. Гонорар растёт, конечно, но это даже не самое важное. Главное — меняется уровень предложений. Вчера ты хороший актёр второго плана, которому дают прочитать три страницы сценария, а завтра тебе уже несут роли, которые раньше даже не показывали, потому что они сразу уходили звёздам.

— А дальше всё по накатанной. Связи, знакомства, паутина интриг.

Максимо поднял палец, всем видом изображая человека, которого нельзя перебивать во время важнейшей лекции.

Я примирительно поднял обе ладони.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, после чего оба рассмеялись.

— Спросил — слушай, — назидательно произнёс он. — Для режиссёров всё примерно так же. Престиж, связи, финансирование следующего фильма. Для какого-нибудь начинающего актёра или режиссёра номинация вообще может стать золотым билетом. Но самое интересное — кинотеатры. Они давно заметили, что фильмы с премиями собирают больше. Только премия одна, управление у неё почти не меняется, а владельцев кинотеатров десятки. Крупные сети, мелкие сети, независимые залы. Они прекрасно понимают, что Моралес зависит от них ничуть не меньше, чем они от Моралеса, но попробуй заставь несколько десятков людей действовать сообща. Один испугается, второй продастся, третий решит, что умнее всех, четвёртый вообще ничего не поймёт.

Максимо достал сигареты, потряс пачкой передо мной. Я взял одну. Захар недовольно посмотрел в зеркало, но всё же нажал кнопку, и люк над нами приоткрылся. Сизый дым потянуло вверх, пока машина неторопливо пробиралась по узким оживлённым улицам Фаворы.

Вечер только начинался. По тротуарам двигались хорошо одетые люди, открывались двери баров и ресторанов, где-то уже звучала музыка. Компания молодых девушек смеялась возле винного магазина, дальше двое мужчин спорили прямо посреди тротуара, активно размахивая руками, а официант выставлял дополнительные столики под навесом.

Максимо выпустил дым и продолжил уже спокойнее:

— Моралес вообще существует во многом благодаря мифу вокруг себя. Они как пауки. Годами раскидывали сеть, а теперь сидят посередине и чувствуют каждое движение. Выбирают перспективных актёров, вытаскивают режиссёров, знакомят нужных людей, открывают двери студий. И через них же во многом идёт зарубежный рынок.

Вот это уже было интереснее.

— Расскажи про зарубежный рынок.

Лицо Максимо почти сразу изменилось. Веселье исчезло, он откинулся назад и несколько секунд смотрел в окно.

— А вот там всё плохо. Валентийское кино почти везде, кроме самой Валентии, считается дешёвым. Иногда незаслуженно, но репутация уже сложилась. Общество у нас закрытое, за своих люди готовы землю есть, поэтому внутри страны можно десятилетиями делать вид, что всё прекрасно. Только в мире давно другие правила, а мы по инерции катимся непонятно куда.

Он затянулся и стряхнул пепел в маленькую дорожную пепельницу.

— Меня почему на руках носят? Думаешь, исключительно потому что я красавчик?

— Это была моя первая версия.

— Наконец-то человек, который понимает искусство.

Максимо усмехнулся, но почти сразу снова посерьёзнел.

— Потому что я дал им франшизу. Нормальную, коммерческую франшизу, которую можно продавать за пределами страны. Валентийский колорит, британская стилистика, понятный конфликт, красивые актёры, нормальный темп. Она выстрелила, окрепла и выросла. А в остальном у нас с такими вещами не густо. Авторского кино полно, исторического полно, ещё куча проектов, где сюжет появляется потому, что кому-нибудь из партийных деятелей захотелось оставить след в культуре.

Он начал заводиться.

— Нужно снять кино о войне? Прекрасно. Выделяем десять миллиардов, половину денег раздаём знакомым, назначаем режиссёра, которому лет восемьдесят и который последний хороший фильм снял двадцать пять лет назад, после чего выпускаем очередной конвейер дерьма. Слабая дистрибуция, на зарубежном рынке нас никто не ждёт, рекламных бюджетов почти нет, потому что деньги заканчиваются ещё на производстве. Талантливого человека замечают — его тут же пытается утащить Голливуд. Бюджеты собираем с миру по нитке, потом удивляемся, почему американцы продают фильмы на полпланеты, а мы барахтаемся за занавесом и постепенно гниём.

Максимо окончательно понесло. Я молча курил и слушал.

— И народ терпит. Потому что свои, потому что отечественное, потому что надо поддерживать. А мы сами трусы. Боимся снять то, что людям действительно хочется смотреть. Боимся выйти за границу. Боимся обидеть чиновника, фонд, студию, комиссию, прокатчика. Да плевать мне на всех этих толстосумов. Я хочу снимать что-нибудь достойное. Даже не обязательно великое или наполненное невероятным смыслом. Просто интересное. Чтобы человек пришёл в кино и два часа смеялся, злился, переживал, боялся, а потом вышел и ещё неделю вспоминал фильм.

Глаза Максимо блестели, и именно в такие моменты становилось понятно, почему при всём его раздолбайстве фильмы у него получаются.

— Понимаю, — кивнул я.

И действительно понимал.

Миры отличались, страны назывались иначе, технологии развивались немного по другому пути, но человеческие проблемы каким-то удивительным образом умудрялись повторяться почти без изменений. Те же связи, те же закрытые клубы, те же бюджеты, те же попытки убедить себя, что местное обязательно лучше только потому, что оно местное.

Машина остановилась возле дома, адрес которого Максимо назвал ещё в начале поездки. Он выбросил окурок, распахнул дверь и выбрался наружу.

— Завтра позвоню. Надо понять, что делать с этим ублюдком.

— Для начала проспись.

— Это тоже хороший план.

Он захлопнул дверь и, помахав рукой, направился к подъезду.

Захар дождался, пока тот войдёт внутрь, после чего снова влился в поток.