Из дикого леса дикая тварь (СИ), стр. 7

Не знаю, зачем он меня всей этой информацией накачивал и какой ему интерес был помогать мне, но когда я очутился перед скромной деревянной дверью с массивной медной ручкой, то твердо решил: пусть будет Аляска! Это слово меня почему-то будоражило, от него появлялся приятный зуд внутри, который я обычно ощущал перед очень охеренным приключением!

В конце концов, в прошлой жизни я там побывать не сумел. А здесь, среди привычного Мордуину окружения, даже если тройка меня оправдает, я очень быстро спалюсь — ну не умею я себя вести по-эльфийски!

Рядом с дверью стояли два опричника в этих своих бронескафах черного цвета и хмуро на меня смотрели. Выготский спросил:

— Можно?

— Господин штабс-капитан, там с гномом каким-то разбираются… Сейчас выведут.

Я втянул воздух носом — и почуял запах камня и ржавчины. Надфиль! Тройка решала вопрос с моим знакомым Гансом Надельфайелем! И не ошибся — дверь отворилась и показался мой давешний сокамерник. Он выглядел помятым, на руках и ногах гнома позвякивали кандалы, но на лице застыло довольное выражение.

— О! — сказал он, увидев меня. — Прынц! Прынц, просись на Аляску, вместе поедем! И Кузя — тоже!

— Марш-марш! — ткнул его в спину конвойный.

Не то чтобы я мечтал о такой компании на дороге приключений, но эти двое, по крайней мере, были мне уже знакомы. И, несмотря на то, что гоблин пытался меня сожрать, а гном храпел как паровоз, они показались мне в целом ребятами не очень вредными. По крайней мере — не вреднее меня. Так что еще две гирьки на чашу весов с названием «Аляска» упали.

— Темнорецкий! Входите! —

— С богом, — хлопнул меня по спине Выготский.

Нет, все-таки интересно — чего он за меня так переживал?

Я шагнул внутрь кабинета и увидел большой стол, по центру которого сидел толстый мужик в черной мантии и дебильной судейской шапочке. По правую руку от него расположился лысый некто в сером стильном костюме, по левую — усатый взрослый дядька в такой же форме, как и у штабс-капитана Выготского.

— Арнель Белых Ялин Стах Темнорецкий, я полагаю? Здрасьте, — сказал судья.

— Забор покрасьте, — ответил я.

Нет, я понимаю, что выдал фигню. Но чего он? Вроде — судья, приличный человек! А — «здрасьте!» Не очень охеренно, вообще-то!

— Что-о-о⁈ — глаза судьи округилились, лысый пиджачник дернул головой, а опричник — тот аж крякнул от удивления.

— Sáborë! Cára i sa! — тут же выкрутился я.

Мы выкрутились. Мы с Мордуином. Типа я не грубил, а выразился по-эльфийски.

— Стойкость? Разожги костер? — удивился опричник, который, похоже, неплохо владел ламбе. — Что это значит?

— Как говорил товарищ Будда: «Стань сам себе светильник!»— я сделал небрежный жест рукой. — Самый близкий аналог этого фразеологизма в человеческой культуре.

— Что вы голову-то нам морочите⁈ — стукнул по столу ладонью судья Бышик. — Какой еще Будда? Какой забор? Причем тут костер вообще? По существу предъявленных вам обвинений сказать что-то можете?

— Требую выполнения пункта семь указа Его Величества Государя Всероссийского Иоанна Иоанновича №929 «О замене уголовного преследования для дворян и лиц к ним приравненных на поселение и службу в отдельных регионах Государства Российского», — заявил я.

— Вот как! — Пиджачный представитель Сыскного приказа посмотрел на меня внимательно. — Это что же — вы признаете свою вину? Так получается?

— Нет, получается, что я нахожусь в добровольном изгнании. И считаю правильным воспользоваться предоставленной мне Его Величеством возможностью удалиться от родных лесов на как можно большее расстояние, дабы исполнить взятый на себя обет, — сообщил я.

Тройка переглянулась. Опричник — Волк-Ланевский — покачал головой:

— Не нравится мне все это… И держитесь вы странно. Я много общался с вашими соплеменниками — вы не похожи на них…

— Наверняка вы имеете в виду городских эльфов, коллега, — заметил лысый целовальник Стоцкий. — Уж поверьте мне, настоящие, я не побоюсь этого слова, ортодоксальные, лесные галадрим, скорее, сродни своим сибирским кузенам. Это — крепкие орешки, уж поверьте. Мне доводилось воевать рядом с Бригадой Эльфийских Стрелков на Балканах, я видел, на что они способны. Вы ведь были добровольцем, да, ваша светлость?

У меня закружилась голова, и я как будто сквозь пелену увидел где-то на краю сознания странную фантасмагорическую картину: пугающие фигуры, шествующие по небесам, знамена с Белой Дланью на опушке леса, безумно красивая смуглая девушка с растрепанными черными волосами и острыми ушками, которая напропалую целуется с каким-то серокожим громилой. И винтовка в моих руках, ствол которой раскалился от частого огня.

— Полесская сотня, господин Стоцкий, — откликнулся я. — Балканская кампания под началом арнеля Брегалада Ронья.

И заткнулся, пытаясь осознать все сказанное и привидившееся.

— Что ж… Применение магии в земщине — налицо, и преступление это тяжкое. Но вы ведь спасли детей, верно? — проговорил сыскарь.

— И угробил двух аристократов, — буркнул судья.

— Экспертиза показала, что они и так бы отдали Богу душу, Иван Степаныч, — закатил глаза Стоцкий. — Там были раны, несовместимые с жизнью. Слушайте, он же эльф, в конце концов. Лесной галадрим! Если мы упечем его в тюрьму или в шахты — Темнорецкий там загнется. Какая от этого будет польза Государству Российскому?

— В Поронайск его, — сказал Волк-Ланевский. — Тюленям хвосты крутить.

— Хотите в Поронайск? На Сахалин? — поинтересовался сыскарь. — Там в последние годы относительно нормально.

Он как будто играл тут первую скрипку. И как будто был на моей стороне.

— Хочу в лес, — сказал я. — Сахалин — остров, море — не моя стихия. Я — лесной житель…

— … из дикого леса дикая тварь, — буркнул судья Бышик. — У нас партия на Аляску формируется, вот и рассуждать нечего. Простой выбор: или уголовка за применение магии в земщине, или — Аляска, поселение на пять лет, с обязательным общественно-полезным трудоустройством! И статус ссыльного, это само собой.

— С возможностью досрочного прекращения поражения в правах… — подсказал Стоцкий.

— Он же нелюдь, — фыркнул Волк-Ланевский. — Много чести!

— Он — ветеран Балканской войны. И арнель. Принц! — парировал сыскарь.

— Принц вшивого хутора! — расхохотался опричник.

Судья меж тем подписал бумаги, поставил большую печать и дал на подпись членам тройки. Как только Волк-Ланевский поставил свою закорючку и я уверился, что дороги назад нет, моя натура не выдержала.

— Господин офицер, — сказал я глядя прямо в глаза опричнику. — У вас на носу кусочек дерьма!

Он ухватил себя за нос, покраснел, потом побледнел, вскочил и…

— Дорога на Аляску будет для тебя адом, нелюдь, — проговорил он сквозь зубы. — Это я тебе устрою.

4. АД НА КОЛЕСАХ

Понятия про ад у нас с Волк-Ланевским были, похоже, разные. По крайней мере, вагон-теплушка с зарешеченными окошечками, нарами вдоль стен, все той же парашей в углу и парой десятков товарищей по несчастью на преисподнюю никак не тянул.

Ну да, учитывая тот факт, что я имел все шансы ехать в чем-то вроде купешки (ибо — аристократ, хоть и ссыльный), такие условия могли бы меня огорчить.

Но — во-первых, меня покормили — навалили целую миску картошки с овощами и дали чуть ли не полкирпича черного хлеба — и только после этого отвели в вагон. Во-вторых, мне приходилось ночевать под дождем на лавочке в парке в Белостоке, в палатке с шестью пьяными албанцами в Черногории, на крыше у старой каминной трубы — в Питере… Ну и в «обезьяннике», да. По сравнению со всем этим теплушка, да еще и летом, да еще и с кормежкой — это слабо напоминало ад.

И ссыльных в вагоне разместили даже меньше, чем имелось нар. Так что — жить можно! Другой вопрос, что соседи у меня попались не самые гостеприимные.