Из дикого леса дикая тварь (СИ), стр. 45
Гера повертел пальцем у виска, и мы пошли дальше.
Щека моя заросла моментально, да и резерв я пополнил, в солнечном сплетении чувствовалось тепло, я был готов если не горы сворачивать, то каланхоэ проращивать — точно. Страшный дар у меня, конечно… Не порченый, а — портящий! Очень велик соблазн начать черпать отовсюду, оставляя за собой выжженную землю, ей-Эру, очень велик!
Я, наверное, могу стать очень могущественным волшебником, очень мощным, но… Мне нравятся деревья, нравится лес, нравятся птички — когда они нехорошими словами не ругаются и на башку не срут. Правда, что ли, ввести себе эдакую заповедь? В конце концов, именно с нее все и началось: угробил двух аристократов, вылечил двух девчонок…
Всегда солидно ссылаться на какое-нибудь Первое Правило Стрелка или Ведьмачий Кодекс. Почему бы не быть Главной Заповеди Лесного Эльфа?
«Если кого-нибудь укокошил, обязательно спаси кого-нибудь другого». Звучит? Звучит!
— Чего стоишь, чудовище? Снова ищешь, кого бы пожрать? — поинтересовался Гера.
Он ждал меня у открытых дверей жилой надстройки. Чайки, испуганные расправой над сородичем, отлетели далеко-далеко. Я глянул на скелетик в своих руках, вспомнил, как из мертвых досок вагона и полированного массива тумбы вырастали зеленые побеги, и решил такую интересную штуковину у себя придержать. А ответил Гере другое:
— Напротив — думаю, кому бы добро причинить! Гера, у тебя умирающих знакомых нет?
— Я умираю от голода. Сгодится?
— Не-е-ет, это не считается, это слишком просто…
— Ну раз просто — то продолжай дальше нянчиться со своей дохлой чайкой, твоя светлость. Меня эти забобоны уже достали! Я в столовую пошел!
— Все, все! Положим чайку в каюту — и бегом в столовку!
— И руки помой, а то трогаешь всякую гадость…
— Ты про Гавриилова? — не мог не уточнить я.
— Гос-с-с-поди. Я про дохлую чайку! — закатил глаза Гера. — У меня от тебя мигрень, честное слово! Уже в висках колет!
— Это все магнитные бури, наверняка, — покивал я. — У меня тоже вчера ломило в висках… Пойдем скорее, обед остынет! А мне потом еще на дежурство переться!
Таким образом переругиваясь и подтрунивая друг над другом, мы поднялись по лестнице, оставили лишние вещи в каютах и направились в столовую. Потому что дуэли — дуэлями, а обед — по расписанию!
20. ШЛАНГ
— Я б в волшебники пошел, пусть меня научат! — пробормотал я, глядя на магический накопитель.
Громадный цилиндр, испещренный рунами на священном языке гномов — кхуздуле, — стоял посреди помещения, стены которого были покрыты медными пластинами. И да, на пластинах тоже можно было увидеть кхазадские таинственные письмена. И нет, никаких надписей «доннерветтер» и «химмельхерготт» там не имелось, я вообще ни одной буквочки знакомой не рассмотрел. Кхуздул отличался от разговорной речи гномов — шпракха, — как иврит от идиша. Вообще, эта параллель показалась мне очень удачной: гномы точно так же переняли «внешний» язык от германских человеческих народов, как в нашей реальности — евреи-ашкенази.
Евреи, кстати, тут, на Тверди, тоже жили-поживали, просто в Европе практически не осели, обитали в основном в Палестине, расселились также на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Встречались еще гомеопатически кое-где, как и любые другие люди любой другой национальности. Почему? Наверное, потому, что их нишу заняли бородатые подгорники? «Где прошел один кхазад, трем евреям делать нечего!» — так гласила местная мудрость.
А моя мудрость мне ни хрена помочь не могла. Я примерно представлял, чего от меня ожидали. Если бы я был нормальным человеческим магом, то должен был сесть тут, рядом с этим цилиндром, сосредоточиться, начать потихоньку перекачивать через себя эфир и тонкой струйкой вливать ману в накопитель.
Но одного занятия с Голицыным для этого было явно недостаточно! Я мог включить монохромное зрение, мог худо-бедно обмениваться маной с другим одаренным. Даже энергию жизни в топор у меня влить получилось. Так то — топор! Не накопитель же, на который повесили задачу снабжения энергией защитного поля, окружающего целый очень охеренный атомоход! Это ж я чахнуть начну, если из себя вот эдакую радость выкачаю и невесть куда отдам!
— Когда сможете приступить, арнель? — спросил меня один из флотских офицеров, который сопровождал меня к накопителю.
Я задумчиво оглядел помещение в поисках решения, казалось бы, нерешаемого вопроса. И довольно высоко увидел два небольших иллюминатора, — может, для проветривания или еще для чего-то…
— Их можно открыть? — поинтересовался я. — Эти окошечки?
— Эм-м-м-м… Вы маг жизни, верно? Вам сложно работать в изолированном помещении? Да, открыть можно… Я пришлю матроса… — озадаченно проговорил офицер.
— Какое тут расстояние до воды? — продолжил задавать вопросы я.
— Восемь-десять метров, — непонимающе смотрел на меня он.
— Значит, мне нужен шланг длиной пятнадцать метров. Скажите — это единственный накопитель?
— Есть еще резервный. По левому борту…
— Ну хорошо… Ma lûg i-annas, aníra i ngwaith nín, a chîth i-chad…
— Что-что?
— Так организуете шланг?
На самом деле на эльфийском я сказал что-то вроде «вдруг накопитель гэпнет, не выдержав моей мощи». Но офицеру об этом знать не следовало.
— Шланг для помывки палубы подойдет? Или лучше тот, что мы используем для прочистки труб?
— Палубы вы ведь пожарным рукавом моете? Не надо мне такое счастье! Несите тот, что для прочистки, а я пока осмотрюсь. Заряда на полчаса у накопителя хватит, думаю?
— Хватит… Скоро пришлю матроса со шлангом! — И ушел, хлопнув дверью.
Я его уже не слышал: подошел к цилиндру и прикоснулся к нему рукой. Большой, как цистерна на бензовозе, он на самом деле выдержал бы и четыре, и пять часов, просто — кому охота путешествовать, зная, что запасов маны — на донышке и защита корабля под угрозой? Треть резерва накопителя — это считалось уже низкой отметкой, и, привлекая для подзарядки одаренных пассажиров, Русско-Американская компания обеспечивала стабильность работы и уверенность в благоприятном исходе путешествия.
Например, левиафанов на самом деле было не три, а пять, и двое из них о защитное поле убились. Так что поручик никого шомполами не порол, когда все это выяснилось. Всё сработало, да и по итогу мы победили… Зачем пороть тогда?
Я думал обо всем этом, пытаясь осознать внутреннее движение эфира внутри гигантского артефакта. Закольцованный поток маны — вот что я там увидел. Судя по всему, он постепенно истончался, отдавая себя через что-то вроде системы магических каналов, которые тянулись по всему кораблю к неким ключевым точкам, где и находились… Излучатели? Все это напоминало контур сигнализации или что-то вроде того.
Нужно было быть артефактором или как минимум образованным магом, чтобы в этом разбираться. Я ни тем ни другим не являлся, так что приходилось импровизировать. И да — придется снова гробить матушку-природу, что не очень охеренно. Приплыву на Аляску — придется пару гектаров леса высадить или сотню птенчиков спасти! Главная Заповедь начала действовать с момента ее изобретения, теперь деваться некуда…
Пока я ходил вокруг накопителя, явился матрос со шлангом. Самый обычный матрос, самый обычный шланг! Странно это смотрелось в комнате, полной эфира и гномских таинственных иероглифов.
— Поможете мне открыть один из иллюминаторов? — спросил я. — Ну и бутыль с водой нужна, литров на пять… И воронка!
Матрос озадаченно почесал голову — но кинулся исполнять.
Голицын советовал мне использовать костыли: пассы руками, забубенные словечки и прочее, что помогает сломать психологический барьер, но не имеет существенного значения при работе с эфиром для полноценного мага. Вот именно так я и намеревался поступить.
Шланг отправился в иллюминатор, я выпускал его наружу до тех пор, пока он не погрузился в океан на добрый метр. Длины хватило! Прибежал матрос с бутылью, следом за ним — вошел Оболенский.