Из дикого леса дикая тварь (СИ), стр. 39

— Да у меня вообще — четкое разделение: жизнь — и все остальное! — досадливо проговорил я. — Как будто это в корне разные вещи, эфир и энергия жизни.

— Попробуй глянуть на эфир, как будто через монохромный фильтр, — сказал он. — И потяни на себя, зачерпни так, как ты черпаешь жизнь.

— Да хрен его знает, как это сделать! — я чувствовал раздражение.

— Скажи словами, — Голицын был невозмутим. — Скажи на латыни, на эльфийском, на древневавилонском или кхуздуле. Изобрази какой-нибудь хитрый пасс руками. У тебя в голове — блок, помоги ему сломаться! Как ты впервые увидел эфир?

— Моргнул, — признался я.

— Вот и сейчас — моргни и скажи словами, чего хочешь!

— Так просто?

— Твою ма-а-ать, конечно просто! Ты — маг второй ступени, Темнорецкий! Эфир — твоя стихия! — рассмеялся Голицын.

— Anironcened i welwenn vorn-a-nim! — проговорил я и моргнул удивленно. — О, курва! Все одинаковое!

Пламя Голицына, мощнейшие жгуты водной энергии, сияние жизни над океаном, вокруг меня и поручика — все это действительно теперь предстало передо мной как явления одного порядка.

— Ага! Увидел! — обрадовался поручик, заметив ошарашенное выражение моего лица. — Но никакого чуда не случилось, не смотри на меня так. Тебе все так же будет гораздо проще работать с жизнью, чем с любым другим аспектом, и интуитивно управляться ты сможешь тоже только с ней — по крайней мере, долгое, долгое время. Но если научишься грамотно использовать «костыли» — сможешь работать хоть с огнем, хоть с артефакторикой как минимум на уровне начинающего пустоцвета. А пока… Мы с тобой поиграем в мою любимую игру… Батарейка!

— О-о-иа-ио… — пропел я, по привычке начав паясничать, но тут же подавился, потому что поручик, схватив меня за руку, каким-то непостижимым образом пропихнул сквозь мою ауру мощный заряд…

…жизни? Да, ночью все кошки серы, и мана как будто была одинаковой. Однако — не являлась энергией жизни! Это было похоже на то самое чувство, когда думал, что в стакане — ледяной пенный квас, а хлебнул горячего черного пуэра. Вроде и ничего вредного для организма, и жажду утоляет, но когнитивный диссонанс, определенно, присутствует!

— А теперь верни мне! — скомандовал Голицын. — Не стесняйся, помогай себе! Скажи какую-нибудь таинственную чушь на эльфийском!

— О, курва! — выдохнул я, вцепился поручику в запястье и, напрягшись, вернул тот самый комок энергии, похоже, даже в двойном размере!

— Мощное заклинание! — рассмеялся он. — Ты — самый большой грубиян среди всех эльфов, что я знаю.

— Очень охеренно, значит, хоть в чем-то я занимаю лидерские позиции… — С меня градом тек пот, руки мои дрожали, и я чувствовал, что сделал все правильно и неправильно одновременно. — Получилось?

— Что-то получилось, — сказал он. — Ты сунул мне мой же огненный аспект, завернув его в силу жизни. Если бы ты отучился в магколледже — в Пелле например, — то забомбил бы сейчас шикарного элементаля. А так — просто зачет. Считай, у тебя получилось то, что я просил. Теперь вот что — мы будем перебрасываться энергией, пока не посинеем тут на ветру и не поймем, какие у тебя объемы резерва и чем ты можешь оперировать. А потом за нами придет Ксеня, станет меня ругать, что я опять увлекся, и мы усадим ее — и поупражняемся и с ней тоже. А про топор свой ты можешь пока забыть, сегодня мы им точно не займемся. Если ты в него такую пачку маны сунешь — его разорвет на куски. Ты ведь не хочешь, чтобы его разорвало на куски?

— Это было бы не очень охеренно! Другого топора у меня нет! — кивнул я.

— Ну тогда — лови! — И он вцепился в мою ладонь.

И я поймал. И мы занимались этой хренотенью примерно час, взявшись за руки, как детсадовцы — сразу за обе! В какой-то момент эти «комки» энергии стали лететь очень часто, потом слились — и потоки закольцевались. Огонь и жизнь смешались, бурным потоком перетекая через наши руки, черпая и отдавая себя в средоточии магии, которое, по ощущениям, находилось где-то в районе солнечного сплетения.

Резерв — так они его называли. Накопитель. Внутренняя батарейка. Интересно — какой заряд она может удерживать? Сколько я могу зачерпнуть — и применить потом? И насколько большое колдунство получится?

— Вырубай монохром, — сказал поручик, как будто это было нечто само собой разумеющееся.

Я моргнул и сказал:

— Melin cened lûg 'wîn!

Буквально — «я хочу видеть цветной эфир». И расхохотался от неожиданности:

— Это реально работает!

— Сидите там, в своем лесу, дикари остроухие, — оскалился Голицын. — В люди нужно выходить, в люди! Учиться друг у друга не стыдно, стыдно вот так, как ты — потенциал просирать! Слыхал притчу о талантах?

— Я, типа, в землю свой талант закопал, что ли? — обиделся я.

— Ну не совсем так. Ты же все-таки учишься — пусть и вот так, черт знает у кого и черт знает где. Но пойми меня правильно: просрать и не использовать то, что дано тебе свыше — это страшный грех, за который Создатель по головке на том свете не погладит. А Единым Всеотцом, Эру Илуватаром, ты его назови на ваш манер или Господом Богом — на наш, это уже дело десятое…

— Восьмой смертный грех по версии поручика Голицына, — кивнул я. — Просрать талант. Запомню.

Сидя здесь, на антрацитово-черной площадке для магических упражнений, на носу атомного колониального ледокола «Иван Федорович Крузенштерн», я вдруг понял, что, наверное, разгадал причину моего здесь проявления. В мистическом смысле.

Кажется, кто-то там, сверху, который присматривает за нами, решил дать Стаху Темнорецкому второй шанс не просрать свою жизнь и не закопать талант в землю. Потому что с первым разом я очевидно не справился. Мелькор побери, по меркам Земли мне было дано чертовски много: хорошее здоровье, отличная память, прекрасная координация движений, нормальная мужская внешность. Да, я рос без отца, но в Болотных Ялинах меня окружали сердечные, адекватные люди. Мне все давалось легко, я легко учился, легко общался, легко привыкал к новому и легко работал. И ничего не ценил. Больше ныл и бросал всё на полпути, считая, что мир и окружающие люди недостойны моего величия, и всяческие блага, почет и уважение должны сыпаться на мою башку просто по факту моей охренительности. Какого, нахрен, величия? Какой, нафиг, охренительности?

Ни семьи, ни любимого дела, ни репутации, ни-ху…

— Костя-а-а-а! — раздался звучный женский голос, и я вздрогнул, отвлекаясь от внезапного нападения мрачных мыслей.

— Ругать пришла, — усмехнулся поручик. — Я же говорил.

— Левиафан! — Смарагдова не ругалась, она предупреждала!

— Твою ма-а-а-ать… — Голицын глянул мне за спину, туда, где форштевень разбивал холодные воды северного Тихого океана. И вдруг сказал церемонно и очень официально: — Я попрошу вас, ваша светлость, поделиться со мной всем, что у вас есть. А потом взять в руки топор и защищать мою спину столько, сколько сможете.

— А пожалуйста! — даже не оглядываясь на неведомого левиафана, я ухватил опричника за обе руки и качнул изнутри себя все, на что был способен.

Не исцеляя, не делая разницы — жизнь это, огонь или сырой неоформленный эфир. Я четко знал —: с тем, что подкралось к кораблю и сейчас поднимается на палубу, сладить с помощью магии жизни я не смогу. Я натурально почувствовал жопой Хтонь!

— Хор-р-р-рошо! — распрямился во весь рост Голицын. — А того, кто сейчас магполе над кораблем держит, — шомполами запорю! Пр-р-р-росрал, подонок, дежурство! А-а-а-а-агонь!

Его руки загорелись, на лице застыл злой боевой оскал. Поручик готовился действовать!

Наконец я обернулся и увидел страшилище воистину хтоническое: шестилапое, слоновьих размеров чешуйчатое тело, лапы с перепонками, семь бронированных бошек, оканчивающихся круглыми пастями без глаз, ноздрей или других органов чувств. Только острые зубы, только алчущий зев… Оно перевалилось через борт между нами и артиллерийским орудием, длинный хвост с плавником на конце ударил из стороны в сторону. И буквально через секунду из рук Голицына к левиафану устремилась река пламени, захлестнула чудовище…