Из дикого леса дикая тварь (СИ), стр. 3
— Ладно, будем спать… — решил я. — А мелкий этот — он меня опять жрать не станет?
— Не стану, — пискнул гоблин Кузя. — Ты несъедобный, я те говорю. От тебя мхом несет, и на вкус — как суккулент. Бе!
Я почувствовал, что голова моя бедная сейчас лопнет, и потому улегся на лавку и стал пялиться в потолок. Мало мне проблем — теперь еще и на вкус, как суккулент! Как с этим жить?
— Может, ты опять сдохнешь? — с надеждой спросил гоблин. — Может, ферментированная эльфятина — она более, чем менее?
— Хрен тебе, — откликнулся я. — Я страшно люблю жизнь. Жизнь — офигенная штука, как ни крути. Особенно, если смерть — это никакой не конец.
— Наш путь не кончается смертью. Смерть — лишь продолжение пути, начертанное всем. Серая, как дождь, завеса этого мира отдёрнется, и откроется серебристое окно. И ты увидишь белые берега и за ними — далёкие зелёные холмы под восходящим солнцем! — я услышал эти слова так явно, как будто кто-то произнес их у меня над ухом.
Вздрогнув, я снова сел на лавку: гном уже храпел на своем месте, гоблин елозил задницей в углу на какой-то куче соломы, милиционер спал за столом. Никого здесь больше не было.
— Брехня, — сказал я шепотом. — Никаких зеленых холмов. Вонючая КПЗ, дождь за окном и лавка с занозами. И это — прекрасно, просто — прекрасно!
И ничуть при этом не кривил душой.
2. ВИЗИТ ПАНИ ДУБОТОВК
Утро началось со стуков и криков. Мне даже глаза открывать расхотелось: когда так орут и стучат, ничего хорошего от грядущего дня ожидать не приходится. Поэтому — я притворялся спящим, но всеми остальными органами чувств впитывал информацию об окружающем мире.
Пахло асфальтом после дождя, прелой соломой, печеной прошлогодней картошкой, немытым и потным телом с нотками металла и каменной крошки, помойкой, дорогими духами и вчерашним перегаром.
С некоторым удивлением я осознал, что металлом и камнем пахнет от Надфиля, и по этому амбре я узна́ю его не хуже, чем если бы мне показали его фотографию! Помойкой несло, понятно, от гоблина Кузи, а вот перегаром и духами — от двух новых персонажей, которые пытались проникнуть в опорный пункт.
Это что — первые бонусы от пребывания в остроухом теле? Какое-то прокачанное обоняние? Очень интересно!
Я прислушался и понял, что у одного из прибывших скрипит портупея, точно так же, как у нашего младшего лейтенанта, а вторая — женщина, потому что каблуками цокает по крыльцу. К суперскому обонянию добавился еще и обостренный слух — просто отлично!
— Свали отсюда, свали, я кому сказал, это мое дерево! — орал кто-то со двора тонким голосом. — Я тебе клюв на жопу натяну, слышишь⁈
Я вздрогнул и вместо крика услышал пение птиц — вроде как скворцов. Слуховые галлюцинации, похоже. Сначала Гэндальф с его идеями о посмертии мерещится, теперь — писклявые голоса вместо птичек…
— Коровкин! Коровкин, чтоб тебя! — вот эта реплика мне точно не померещилась, это кричал тот, с перегаром, и голос у него был сиплый с перепоя. — А ну открывай! Утро на дворе, полдевятого, у тебя дежурство почти кончилось!
— Ядрена ма-а-ать!!! — заорав басом, лопоухий младший лейтенант вскочил и, судя по грохоту, на сей раз опрокинул уже весь стол. — Господи, за что мне это⁈
— Ты там не помер? — спросили из-за дверей.
— Я стол уронил!
— Открывай давай, будем разбираться…
Конечно, младший лейтенант ночью закрыл дверь на ключ и потерял его в куче хлама, который оказался на полу вместе с опрокинутым столом, о чем и сообщил всему миру матерно.
Я старательно притворялся спящим, и получалось, кажется, неплохо. По крайней мере, помоечный Кузя спросил у металло-каменного Надфиля:
— Как думаешь, мордвин наш, может, все-таки помер?
Я тут же изобразил пальцами дулю и ткнул в сторону голосов:
— Жизнь слишком прекрасна, чтобы помирать насовсем! — заявил я.
— Блин, а я, ваще-то, есть тебя передумал, — сообщил мне гоблин. — Я штанцы твои себе присмотрел. Их подвернуть — и буду как триппер! Нет… То есть… Трикстер? Хиппер! Э-э-э-э… Как-то наш пан-атаман их называл… Хлипкер?
— А я что — мудями в обществе трясти буду, по-твоему? — я сел на лавке и потянулся. — Слушай, я же эльф, а не абориген какой-нибудь. Мне без штанов не полагается! Даже если помирать — то лучше в штанах, чем без штанов.
Милиционер копошился на полу, пытаясь найти ключ, сокамерники мои проводили время в праздности: гном лежа на лавке чесал пузо, Кузьма пытался проковырять дырку в кирпичной стене пальцем — без особого энтузиазма.
— Гы! — сказал Надфиль. — А Кузеньку-то нашего за то, что мудями тряс, и арестовали.
— За эскапизм, — гордо пояснил гоблин, отвлекаясь от процесса ковыряния. — Я у Чикалки тут завис, она в автолавке работает. А-а-агонь девка, такая энергичная! У-у-ух, просто! А потом мужик еёный пришел, такой мерзкий зеленый снага с толстыми руками, и сбросил меня с балкона. Я не убился, но волей-неволей в эскаписты… Падажжи! Экзорцисты? Короче, ну вот кто там на публике мудями трясет? Вот в них меня записали. И задержали до выяснения!
— А я тачки угоняю. Древние, — пояснил Надфиль. — Такие, чтобы с двигателем внутреннего сгорания. Раритетные. Люблю я запах бензина по утрам, понимаешь? Страсть у меня такая. За это и повязали, на горяченьком. Теперь пойду по этапу! А тебя как взяли? На горяченьком?
— А я как в той поговорке: одно лечим, другое — калечим, — доверительно сообщил я. — У меня дар — порченый. Хотел помочь людям — получилось хреново, и меня вот упаковали…
— Люди — говно на блюде, — понимающе покивали гном и гоблин. — С ними ухо нужно держать востро!
Я пребывал в шоке от выданной самим собой тирады про порченый дар и все остальное. Информация эта для местного меня являлась, похоже, очевидной и понятной, но ничего такого я-настоящий, вообще-то, не помнил. Однако, раз уж выпало мне быть попаданцем, стоило поначалу пообвыкнуться и принимать мир и новую жизнь такими, какие они есть.
Панику и психи можно оставить на потом, когда ситуация прояснится.
К тому же у меня уже имелся опыт своего рода попаданчества. И притом — многократный! Так из родных Болотных Ялин я сбежал в десятом классе в колледж, оказавшись в общаге, где быт и нравы очень сильно отличались от наших деревенских. Потом — армия, и новые правила, для меня совсем несвойственные. Никогда не умел подстраиваться под коллектив, а там — все отвечают за одного, индивидуальность не имеет значения, всё — чудовищно и однообразно. Да — многому научился, много хороших людей встретил, но и дерьмеца насмотрелся немало. В общем — всем рекомендую, провел время с пользой, но это не прям так чтоб очень охеренный досуг.
Еще была провальная в целом попытка отучиться в университете, побег из него, и — прыжки между разными работами. Вахты на Русский Север, какие-то полулегальные шабашки в Польше, подработки в гостиничной сфере в Черногории, охрана казино в Минске, таксование в Гомеле, всякие развлекаловки и мероприятия в Питере: я швырял разные острые предметы на потеху публике. Например — топоры, очень мне это нравится.
А потом, когда возраст перемахнул далеко за тридцать, снова оказался я в родных Болотных Ялинах и почти устаканился в жизни. Ага, работал сучкорубом или, если говорить культурно, обрубщиком сучьев в Ялинском лесничестве Речицкого опытного лесхоза.
Сплошное попаданчество каждые два-три года, радикальная смена окружения и локации.
Почему? Потому, что я человек сам по себе не очень приятный, неудобный, неуживчивый. Не люблю терпеть всякое дерьмо, такое дело. Да и меня терпеть сложно. Кому нужен такой Стах Темнорецкий, который вечно лезет со своим сраным мнением и задает очень много вопросов, а если ответы ему не нравятся — швыряется тяжелыми предметами?
Я даже в тюрьме как-то сидел. В Питере, пятнадцать суток. Не тюрьма, понятно, спецприемник на Захарьевской. Вот где хуже, чем в армии! Очень не охеренное времяпрепровождение. Например — общество своеобразное, да и кормят плохо. Тут тоже плохо кормили — точнее, никак не кормили! А еще мне хотелось в туалет. С туалетом в тюрьме любого формата тоже по традиции имелись проблемы. И здешняя КПЗ исключением не стала.